«Мадонной» Мурильо. Они стояли с тупым, растроганным видом: он, раскрыв рот, жена, сложив руки на животе.
Когда Квадратный зал обошли кругом, Мадинье предложил осмотреть его еще раз, с самого начала. Это во всяком случае стоит сделать.
Все свое внимание он уделял г-же Лорилле из-за ее шелкового платья. Всякий раз, как она спрашивала его о чем-нибудь, он отвечал важно, с величайшим апломбом.
Когда она заинтересовалась возлюбленной Тициана, находя, что ее золотистые волосы очень похожи на ее собственные, Мадинье объявил, что это — красавица Фероньер, любовница Генриха IV. Он знал о ней по драме, которую видел в театре Амбипо.
Потом процессия углубилась в длинную галерею итальянской и фламандской школы.
Опять замелькали картины, картины и картины, — святые, мужчины и женщины, с какими-то непонятными лицами, черные пейзажи, совершенно желтые животные, целый хаос людей и вещей, беспорядочный поток красок, от которого у всех разболелись головы.
Г-н Мадинье больше не говорил; он медленно вел процессию, и все следовали за ним в образцовом порядке, склонив головы набок и уставившись в пространство.
Перед ошеломленными невежественными людьми проходили эпохи искусства: утонченная сухость примитивов, блеск венецианцев, полные жизни и дивного света голландцы.
Но их больше интересовали живые художники, которые устроились со своими мольбертами среди публики и, не стесняясь, при всех копировали картины. Особенно поразила их пожилая дама: взобравшись на лестницу перед огромным полотном, она расписывала громадной кистью нежно-голубое небо.
Но вот мало-помалу распространился слух, что в Лувр явилась свадьба.
Со всех сторон стали сбегаться художники.
Они прыскали со смеху, любопытные усаживались на диванчики далеко впереди, чтобы присутствовать при прохождении процессии, а сторожа кусали губы и едва удерживались от шуточек.
Процессия, усталая и расстроенная, утратила свое почтительное настроение и теперь шла вразброд, волоча ноги, топоча тяжелыми подкованными каблуками по гулкому паркету, — как будто в пустые, чистые, чопорные залы кто-то впустил целое стадо.
Мадинье молчал, подготовляя эффект.
Он повернул направо, к
«Деревенскому празднику» Рубенса. Здесь он остановился и, все так же молча, многозначительно подмигнув, показал на картину.
Подойдя вплотную и рассмотрев, в чем дело, дамы вскрикнули, покраснели и отвернулись.
Мужчины удерживали их, смеясь, отыскивая на полотне непристойные подробности.
— Да смотрите же! — повторял Бош. — Вот это стоит денег!..
Вот здесь один блюет. А этот-то, посмотрите! Одуванчики поливает… А этот-то!
Глядите, этот-то… Здорово!
Хорошо, нечего сказать.
— Ну, пойдем, — сказал Мадинье, очень довольный своим успехом.
— Здесь больше нечего смотреть.
Процессия повернула обратно и снова прошла Квадратный зал и галерею Аполлона.
Г-жа Лера и мадемуазель Реманжу жаловались на усталость и говорили, что у них отнимаются ноги.
Но Мадинье хотел показать супругам Лорилле старинные золотые украшения.
Они помещались недалеко, в маленькой комнатке; он прекрасно знает дорогу, он может провести их туда с закрытыми глазами.
Тем не менее он все-таки ошибся дверью и потащил свадьбу через целый ряд пустых, холодных комнат, уставленных простыми витринами с бесчисленным количеством глиняных черепков и каких-то безобразных человечков. Все дрожали от холода, изнемогали от скуки.
Отыскивая выход, они неожиданно попали в галерею рисунков.
Опять началось бесконечное путешествие: рисункам не было конца, зал следовал за залом, и все, как один, были сверху донизу увешаны скучными застекленными листами с какой-то мазней.
Мадинье совсем потерял голову, но ни за что не хотел сознаться, что заблудился. Выйдя на какую-то лестницу, он заставил всех подняться этажом выше.
На этот раз свадьба совершила путешествие по морскому музею. Она шла мимо моделей инструментов и пушек, мимо рельефных карт и маленьких игрушечных кораблей.
Через четверть часа утомительной ходьбы им попалась, наконец, другая лестница. Спустившись по ней, свадьба снова очутилась в самой гуще рисунков.
Тогда всех охватило отчаяние. Все так же вытянувшись попарно, вся компания наудачу потащилась через залы. Взбешенный Мадинье шел во главе, вытирая пот со лба и понося на чем свет стоит администрацию, которая, по его словам, переместила двери.
Посетители и сторожа с изумлением смотрели на странную процессию, — на протяжении каких-нибудь двадцати минут ее можно было видеть и в Квадратном зале, и в галерее французской живописи и в комнатах, где за стеклом дремали восточные божки. Расстроенная, одуревшая от усталости компания с грохотом проносилась по залам, а далеко позади плыл огромный живот г-жи Годрон.
— Закрывается!
Закрывается! — закричали во весь голос сторожа.
И свадьбу заперли бы в музее, если бы какой-то сторож не препроводил ее к выходу.
Только взяв в гардеробе зонты и выйдя во двор Лувра, все вздохнули свободно.
К Мадянье снова вернулся прежний апломб.
Он ошибся только в том, утверждал он, что не свернул налево; теперь он припоминает, что драгоценности помещаются именно налево.
Впрочем, все притворились, что довольны виденным.
Пробило четыре.
До обеда оставалось еще два часа, и надо было как-нибудь заполнить их. Решили прогуляться.
Дамы устали, им очень хотелось посидеть. Но так как никто не предлагал угощения, то все двинулись вдоль по набережной.
Тут снова пошел дождь, и на этот раз такой сильный, что дамы промокли, несмотря на зонты.
Г-жа Лорилле, у которой сердце кровью обливалось при виде каждой капли, попадавшей на платье, предложила укрыться под Королевским мостом и заявила, что если никто не последует за ней, то она пойдет одна.
Процессия спустилась под Королевский мост.
Здесь было очень недурно.