— Еще лучше!..
Ты будешь жить в комнате Хромуши!
Жервеза страшно побледнела.
Это прозвище, впервые брошенное ей прямо в лицо, ударило ее, как пощечина.
Кроме того, она отлично поняла смысл восклицания золовки: комната Хромуши — это комната, в которой она прожила месяц с Лантье, в которой еще не изгладились следы ее прошлой жизни.
Купо не понял. Он обиделся только на прозвище.
— Напрасно ты даешь клички другим, — сердито сказал он.
— Разве ты не знаешь, что весь квартал зовет тебя за твои волосы Коровьим Хвостом.
Ведь это тебе не доставляет удовольствия, а?..
Почему бы нам и не оставить за собой комнату во втором этаже?
Сегодня детей не будет, нам там будет очень хорошо.
Г-жа Лорилле ничего не ответила и с величественным видом замкнулась в себе, страшно уязвленная этой кличкой «Коровий Хвост».
Купо, чтобы утешить Жервезу, тихонько пожимал ей руку; ему даже удалось под конец развеселить ее. Он весело шептал ей на ухо, что они входят в брачную жизнь с капиталом в семь су: три больших монетки по два су и маленькая в одно су. Этими монетами он все время позвякивал в кармане.
Дойдя до «Гостеприимства», все распрощались очень сухо. Купо стал подталкивать женщин друг к другу, чтобы они поцеловались, и назвал ихдурами, но в эту минуту какой-то пьяный, желая обойти их справа, вдруг сильно качнулся влево и повалился как раз между ними.
— Э, да это дядя Базуж! — сказал Лорилле.
— У него сегодня получка.
Испуганная Жервеза прижалась к двери гостиницы.
Дядя Базуж, старик лет пятидесяти, был факельщиком. Его черные штаны были испачканы грязью, черный плащ застегнут на плече, а черная кожаная шляпа сплющилась от многочисленных падений.
— Не бойтесь, он не злой, — продолжал Лорилле.
— Это наш сосед: третья комната по коридору, не доходя до нас…
Вот была бы штука, если б он в таком виде попался на глаза своему начальству.
Дядя Базуж обиделся, что Жервеза так испугалась его.
— Ну, что, в чем дело? — бормотал он. — Что я, людоед, что ли?..
Я не хуже других, милочка моя… Ну, правда, я выпил маленько!
Надо же рабочему человеку смазать себе колеса.
Ни вы, ни ваши приятели не сумели бы вынести покойника в пятнадцать пудов весом. А мы его стащили вдвоем на улицу с пятого этажа и даже ни чуточки не поломали… Я, знаете, люблю веселых людей…
Но Жервеза забилась в дверную нишу. Ей хотелось плакать, и все ее спокойствие и радостное настроение были отравлены.
Она уже не собиралась целоваться с золовкой. Она умоляла Куио прогнать пьяного.
Тогда дядя Базуж, пошатываясь, сделал жест, полный философического презрения.
— Все равно, все там будем, милочка… И вы тоже… Придет, может быть, день, когда вы будете рады убраться туда поскорей… Да, немало я знаю женщин, которые сказали бы мне спасибо, коли я сволок бы их туда.
Когда Лорилле потащили его домой, он обернулся и, икнув, пробормотал на прощание:
— Когда человек помер… послушайте-ка… когда человек помер, это уж надолго.
IV
Четыре года прошли в тяжелой работе.
Жервеза и Купо считались в квартале примерной четой. Они жили скромно, никогда не скандалили и регулярно, каждое воскресенье, ходили гулять в Сент-Уэн.
Жена работала у г-жи Фоконье по двенадцати часов в день и все-таки находила время и комнату держать в порядке и чистоте, и семью покормить утром и вечером.
Муж не пьянствовал, отдавал всю получку семье, и по вечерам, перед сном, выкуривал трубочку у открытого окна.
Купо были прекрасными соседями, их ставили в пример. А так как общий их заработок достигал десяти франков в день, то считалось, что им удается кое-что откладывать.
Однако первое время им приходилось выбиваться из сил, чтобы хоть как-нибудь свести концы с концами.
Свадьба влетела им в двести франков долга.
Потом им до тошноты опротивела грязная гостиница, густо населенная какими-то темными личностями.
Они мечтали о собственном уголке с собственной мебелью, где все можно устроить по-своему.
Двадцать раз они принимались высчитывать, во что это должно обойтись. Если они хотят устроиться хоть сколько-нибудь прилично, обзавестись самым необходимым, чтобы было куда рассовать вещи и на чем сварить обед, то это станет в кругленькую сумму, так, примерно, около трехсот пятидесяти франков.
Нечего было и надеяться скопить такую огромную сумму меньше чем в два года, но на помощь им пришел счастливый случай: один пожилой господин из Плассана попросил их отпустить к нему старшего мальчика, Клода, чтобы определить его в школу.
То был чудак, любитель живописи, и вот ему пришла в голову счастливая причуда: он как-то увидел человечков, которых любил рисовать Клод, и пришел в восторг.
А на Клода уходила масса денег.
Оставшись с одним Этьеном, Жервеза и Купо скопили триста пятьдесят франков в семь с половиной месяцев.
В тот день, когда была куплена мебель у торговца подержанными вещами на улице Бельом, они, прежде чем вернуться домой, совершили прогулку по бульварам. Оба сияли от восторга.
Теперь у них была кровать, ночной столик, комод с мраморной доской, шкаф, круглый стол с клеенкой, шесть стульев, — все это из старого красного дерева, — да еще, кроме того, постельные принадлежности, белье и почти новая кухонная посуда.
Им казалось, что теперь они по-настоящему, серьезно вступают в жизнь, и то, что они сделались собственниками, придавало им какой-то вес среди почтенных обитателей квартала.