Наконец он повернулся и оперся на локоть; на лице его была написана злобная решимость.
Жервеза уже кончила уборку комнаты. Она подняла и одела детей, оправила их постель. Лантье смотрел, как она подметала пол, вытирала пыль с мебели.
Но комната все-таки выглядела жалкой и мрачной. Потолок был закопчен; обои отставали от сырых стен; грязь на сломанных стульях и на комоде только размазывалась под тряпкой.
Жервеза подвязала волосы перед привешенным к оконному шпингалету маленьким круглым зеркальцем, которым пользовался и Лантье, когда брился, и стала умываться.
Лантье внимательно рассматривал ее голые руки, голую шею, все, что было обнажено, как бы сравнивая ее мысленно с кем-то. Он сделал брезгливую гримасу.
Жервеза прихрамывала на правую ногу, но это было заметно только, когда она особенно уставала и уже не в состоянии была следить за собой.
Сегодня утром, после этой ужасной ночи, она волочила ногу и хваталась руками за стены.
В комнате царила полная тишина, никто не произносил ни слова.
Лантье как будто выжидал. Жервеза, снедаемая мукой, старалась казаться равнодушной и торопилась.
Когда она стала увязывать в узел грязное белье, засунутое в угол за сундук, он, наконец, открыл рот и спросил:
— Что это ты делаешь?..
Куда ты идешь?
Жервеза ничего не ответила.
Но когда он злобно повторил вопрос, она резко и решительно сказала:
— Ты сам отлично знаешь… Я иду стирать.
Нельзя же детям жить в грязи.
Он помолчал, пока она собирала платки, и вдруг спросил:
— А деньги у тебя есть?
Жервеза сразу выпрямилась и, не выпуская из рук грязных детских рубашек, посмотрела на него в упор.
— Деньги?
Ты, может быть, хочешь, чтоб я воровала?..
Ты сам отлично знаешь, что позавчера я получила три франка за мою черную юбку.
С тех пор мы два раза на это пообедали. Еда живо подбирает деньги… Разумеется, никаких денег у меня нет.
У меня ровно четыре су на прачечную… Я не подрабатываю, как иные женщины.
Лантье не обратил внимания на намек.
Он слез с кровати и стал рассматривать развешенное по комнате старье.
Наконец он снял со стены штаны и шаль, отпер комод и вытащил две женских рубашки и кофточку. Все это он бросил Жервезе на руки.
— Пойди заложи.
— Может быть, ты хочешь, чтоб я и детей кстати заложила? — спросила она.
— Вот было бы отлично, если бы детей принимали в залог! Сразу бы у нас руки развязались.
Но все-таки она пошла в ломбард.
Она вернулась через полчаса, положила на камин пятифранковую монету и присоединила к пачке прежних новую нежно-розовую квитанцию.
— Вот все, что мне дали, — сказала она.
— Я просила шесть франков, да не добилась.
О, они-то не разорятся… И все-таки там всегда полно народа.
Лантье не сразу взял монету.
Он хотел сначала послать Жервезу разменять пять франков, чтобы оставить что-нибудь и ей, но потом, заметив на комоде остатки ветчины в бумаге и кусок хлеба, опустил монету в жилетный карман.
— Я не пошла к молочнице, — продолжала Жервеза, — потому что мы должны ей уже за неделю.
Но я скоро вернусь. Пока меня не будет, сходи за хлебом и котлетами к завтраку… Возьми еще литр вина.
Он ничего не ответил.
Казалось, снова установился мир.
Молодая женщина продолжала увязывать грязное белье.
Но когда она взялась за носки и рубашки Лантье, лежавшие в сундуке, он закричал, чтобы она их не трогала.
— Оставь мое белье, слышишь?
Я не желаю!
— Чего это ты не желаешь? — спросила она, выпрямившись.
— Не собираешься же ты в самом деле опять надеть эту грязищу?
Надо выстирать.
Она тревожно вглядывалась в его красивое молодое лицо, выражавшее непреклонную жестокость, которую, казалось, ничто не могло смягчить.
Лантье разозлился, вырвал у нее из рук белье и швырнул его в сундук.