Так как крыша была почти совсем плоская, то он поставил на ней свой станок — широкую доску на двух козлах.
Прекрасное майское солнце заходило; золотой отблеск освещал трубы.
Здесь, наверху, выделяясь на фоне ясного неба, кровельщик спокойно кроил цинк огромными ножницами. Он работал, склонившись над станком, и был похож на портного, кроящего брюки.
Его помощник, тощий и белобрысый малый лет семнадцати, раздувал огромными мехами жаровню тут же на крыше, около стены соседнего дома. При каждом нажиме мехов над жаровней вздымались целые тучи искр.
— Эй, Зидор! Приготовь паяльник! — закричал Купо.
Помощник сунул паяльник в угли, которые при дневном свете казались бледно-розовыми.
Затем он снова заработал мехами.
Купо держал в руках последний лист цинка.
Его надо было укрепить у самого края, возле водосточного желоба. Здесь крыша круто спускалась вниз; сквозь не заделанную еще дыру зияла улица.
Кровельщик, равнодушно шаркая ногами и насвистывая песенку: «Ах, барашки, ах, малютки!» — пошел к желобу. Он был в матерчатых туфлях.
Дойдя до дыры, он слегка соскользнул, уперся коленом в печную трубу и присел, скрючившись, наполовину вися в воздухе.
Одна его нога совсем свисала.
Когда Купо обернулся, чтобы позвать Зидора, ему пришлось ухватиться за угол трубы, чтобы не упасть.
— Эй ты, верзила!..
Давай, что ли, паяльник!
Чего ты в небо уставился?
Ждешь, чтобы тебе жаворонки посыпались в рот?.. Экий увалень!
Но Зидор не торопился.
Его занимали соседние крыши, он глядел на дым, поднимавшийся где-то далеко, на другом конце Парижа: уж не пожар ли там?
Однако он все-таки подошел. Чтобы передать паяльник Купо, ему пришлось улечься ничком и вытянуться над дырой.
Тогда Купо начал припаивать лист, балансируя и принимая самые замысловатые позы, чтобы сохранить равновесие. Он то скрючивался, то вытягивался, упирался в трубу то спиной, то кончиком ноги, временами придерживался одним пальцем.
Он двигался с полной непринужденностью, совершенно пренебрегая опасностью, с чертовским самообладанием и уверенностью.
Он хорошо знал свое дело.
Станет он бояться улицы! Пусть лучше улица боится его!
Работая, он не выпускал изо рта трубки и время от времени равнодушно оборачивался и сплевывал вниз.
— Ба! Да это госпожа Бош! — закричал он вдруг, заметив привратницу, переходившую улицу.
— Эй, госпожа Бош!
Привратница подняла голову и увидала его. Завязался разговор.
Г-жа Бош стояла, задрав голову и засунув руки под передник.
Он свесился над улицей, уцепившись левой рукой за трубу.
— Вы не встречали моей жены? — спросил он.
— Нет, не встречала, — ответила привратница.
— А разве она здесь?
— Она должна зайти за мной… Как поживают ваши?
— Ничего, спасибо. Все здоровы… Я иду на улицу Клиньянкур за бараниной.
Мясник около Мулен-Руж просит за заднюю ножку шестнадцать су.
По широкой, пустынной улице Наций с грохотом тащилась повозка, и им приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. На громкие голоса высунулась из окошка какая-то старушонка. Увидев как раз напротив себя человека на крыше, она уселась у окна, оперлась о подоконник и с величайшим интересом уставилась на кровельщика, как бы надеясь, что он вот-вот свалится вниз.
— Ну, до свиданья! — крикнула г-жа Бош.
— Не стану вам мешать.
Купо повернулся и снова взял у Зидора паяльник.
Привратница отошла, но вдруг заметила на другой стороне улицы Жервезу, державшую за руку Нана.
Она уже подняла было голову, чтобы сообщить об этом кровельщику, но молодая женщина энергичным движением остановила ее и вполголоса, чтобы не было слышно наверху, стала рассказывать про свои страхи. Она боится, как бы ее неожиданное появление не взволновало мужа, не лишило бы его твердости.
За все четыре года она приходила к нему во время работы только один раз.
Сегодня второй случай.
Она не выносит этого зрелища: у нее сердце замирает, когда она видит мужа между небом и землей на такой высоте, куда и воробьи-то не решаются залетать.
— Да, конечно, это не слишком приятно, — прошептала г-жа Бош.
— Мне вот не приходится волноваться. Мой муж портной.
— Ах, если бы вы знали, — заговорила опять Жервеза.
— Первое время я тряслась от страха с утра до ночи.
Мне все казалось, что вот-вот его внесут на носилках, с разбитой головой… Теперь я меньше думаю об этом.