Она распустила сплетню, будто однажды вечером застала их врасплох: они якобы сидели вместе на бульваре.
Мысль об этой связи, об удовольствиях, которые достаются на долю невестки, выводила ее из себя. Вся ее вынужденная честность, честность уродливой женщины, возмущалась в ней.
И каждый день она повторяла одно и то же:
— Ну что, что в ней есть, в этой калеке? Почему в нее все влюбляются?
Почему же в меня никто не влюбится?
Это был крик наболевшего сердца. Сплетням конца не было. С утра до ночи г-жа Лорилле судачила с соседками.
Она рассказывала всю историю с самого начала.
Помилуйте, да еще в день свадьбы она уже все предвидела!
О, у нее нюх тонкий, она сразу угадала, к чему клонится дело! А лотом… господи боже!
Хромуша притворилась такой смиренницей, так лицемерила, что они с мужем даже согласились крестить Нана. В сущности, они сделали это только для Купо.
Да, они согласились на это, хотя крестины и влетели им в копеечку! Но теперь — теперь другое дело.
Теперь, если Хромуша будет даже умирать и попросит глоток воды, — она и пальцем не пошевельнет для такой дряни.
У нее нет сострадания к распутницам, к негодяйкам, к наглым потаскушкам!
Ну, а малютку Нана они всегда примут с распростертыми объятиями. Нана в любую минуту может прийти в гости к своим крестным.
Ведь не может же девочка отвечать за грехи матери. Не так ли?
Что же до Купо, то он, конечно, не нуждается в советах.
Но каждый мужчина на его месте задал бы жене хорошую встрепку, — избил бы ее да и все тут!
Конечно, это его личное дело, но он должен был бы требовать от Хромуши по крайней мере хоть уважения к семейному очагу!
Если бы только Лорилле застал ее, г-жу Лорилле, на месте преступления!
Да он бы тут же распорол ей живот ножницами! Уж он-то не стал бы спокойно смотреть, как ему изменяет жена.
Однако Боши, строгие судьи во всех случавшихся в доме недоразумениях, приняли сторону Жервезы.
Конечно, Лорилле вполне приличные люди; они живут спокойно, работают с утра до ночи, платят в срок.
Но, откровенно говоря, их попросту одолевает зависть.
Ведь они завистливы и жадны черт знает до чего! Настоящие скареды!
Когда к ним заходишь, они поскорее прячут вино, чтобы только не предложить вам стаканчик! Словом, дрянь народ?
Однажды Жервеза угостила Бошей сельтерской водой со смородинным сиропом.
Они сидели в дворницкой, а проходившая в эта время мимо г-жа Лорилле нарочно плюнула у самой двери и удалилась с вызывающим видом.
Г-жа Бош каждую субботу подметала лестницу и коридоры; с этих пор она начала аккуратно оставлять сор у дверей Лорилле.
— Безобразие! — кричала г-жа Лорилле.
— Хромуша прикармливает этих наглецов!
Все они заодно! Все хороши!.. Но пусть они оставят меня в покое!
Я хозяину пожалуюсь!
Еще вчера я видела, как этот прохвост Бош приставал к г-же Годрон.
И как только он смеет лезть к пожилой женщине, у которой полдюжины ребят! Ведь это чистое свинство!
Если только он еще раз выкинет что-нибудь такое, я пойду и расскажу все его жене. Пусть она вздует его как следует!
По крайней мере посмеемся!
Мамаша Купо навещала оба враждующих семейства и поддакивала тут и там. Она даже извлекала из ссоры выгоду, потому что теперь и дочь, и невестка наперебой приглашали ее к обеду, чтобы нажаловаться ей. А она ходила сегодня к одной, завтра к другой, выслушивала обеих и с обеими соглашалась.
Г-жа Лера временно перестала ходить к Купо, так как поссорилась с Жервезой.
Предметом ссоры послужил один зуав, отрезавший бритвой нос своей любовнице: г-жа Лера защищала зуава и неизвестно почему считала, что его поступок является доказательством величайшей любви.
Теперь она ходила к г-же Лорилле и еще больше разжигала ее бешенство, рассказывая, что Хромуша в разговоре, при всех, не стесняясь, называет ее Коровьим Хвостом!
Теперь уж решительно все — и Боши, и соседи — зовут ее Коровьим Хвостом.
Несмотря на все эти сплетни, Жервеза была спокойна.
Стоя на пороге своей прачечной, она улыбалась и приветливо кивала головой знакомым прохожим.
Ей нравилось выбегать сюда, чтобы отдохнуть на минутку от утюгов. Она любовалась улицей с тщеславием хозяйки собственного заведения, у которой есть свой собственный кусочек, тротуара.
Вся улица Гут-д'Ор теперь принадлежит ей, — и соседние улицы, и весь квартал!
Она выбегала в белой кофточке, с голыми руками, с растрепавшимися в пылу работы волосами и, поглядывая направо и налево, пыталась одним взглядом, обнять все — прохожих, дома, мостовую, небо!
Налево простиралась мирная, пустынная, как уголок провинции, улица Гут-д'Ор; женщины тихонько болтали, стоя у порогов.
Направо, в нескольких шагах, шумела улица Пуассонье: с непрерывным грохотом тянулись экипажи, бесконечный людской водоворот гудел, разбиваясь на перекрестках. Жервеза любила улицу, любила смотреть, как тележки подскакивают от толчков на выбоинах мостовой, прохожие толпятся на узких тротуарах, останавливаясь перед крутыми спусками каменной панели.
Канава перед мастерской принимала в ее глазах необычайные размеры, она казалась ей настоящей рекой; как хорошо было бы, если бы в ней текла прозрачная вода!
Река эта была очень красивая, странная и живая, благодаря красильне ее воды прихотливо окрашивались в самые разнообразные нежные цвета; еще Жервеза любила смотреть на магазины — вон там большая бакалейная лавка, где на витрине, прикрытые тоненькой сеткой, разложены сушеные фрукты; магазин готового платья и белья для рабочих, где синие штаны и блузы с растопыренными рукавами висят, покачиваясь от малейшего ветерка; фруктовая лавка и харчевня напротив, где на прилавках лениво мурлыкают спокойные важные коты.