Она низко склонялась над кучами белья, и запах ударял ей прямо в нос.
Мало-помалу ею овладела какая-то вялость. Она присела на краешек табурета и продолжала разбирать белье сидя. Глаза ее помутнели. Она сидела, пригнувшись к полу, и медленно раскладывала белье, вытягивая руки, то вправо, то влево, улыбаясь мутной, блуждающей улыбкой, как будто эта вонь от человеческих выделений опьяняла ее.
Возможно, что лень впервые овладела ею именно здесь, среди зловонных и едких испарений запущенного грязного белья.
Купо вошел как раз в ту минуту, когда она встряхивала детскую пеленку, до того загаженную, что даже нельзя было сразу разобрать, что это такое.
— Тьфу пропасть! — пробормотал Купо. — Экая жарища!..
Так и ударяет в голову!
Чтобы не упасть, кровельщик оперся о стол.
Никогда еще он не возвращался в таком виде.
До сих пор ему иной раз случалось приходить под хмельком, — но и только.
На этот раз Купо был вдребезги пьян. Под глазом у него был здоровенный фонарь; очевидно, какой-то приятель по ошибке заехал ему в физиономию, вместо того чтобы хлопнуть по плечу.
Его курчавые и уже чуть-чуть седеющие волосы, казалось, вытерли пыльный угол в каком-нибудь грязном кабаке, потому что на затылке у него висела паутина.
Купо постарел, лицо его поистаскалось, нижняя челюсть еще больше выдвинулась вперед, но он оставался все таким же шутником и рубахой-парнем, как он сам про себя говорил. А нежности его кожи еще и сейчас позавидовала бы любая герцогиня.
— Ты пойми, — говорил Купо, обращаясь к Жервезе.
— Это все Сельдерей… Ну, ты помнишь его! Он такой… безногий, на деревяшке… Ну и вот.
Он уезжает на родину и вздумал угостить нас.
Да мы бы, конечно, так не раскисли, коли бы не это мерзкое солнце!
Но, понимаешь, на улице всех разобрало… Ей-богу!
Не мы одни. Вся улица так и шатается.
Клеманс расхохоталась: вся улица кажется ему пьяной! Тогда Купо и сам залился отчаянным смехом.
— Вот пьяницы! — задыхаясь, выкрикивал он.
— На них смотреть нельзя без смеха!.. Эк их разобрало!..
Но они не виноваты, это солнце, все солнце…
Вся прачечная хохотала; смеялась даже г-жа Пютуа, не любившая пьяных.
Косоглазая Огюстина кудахтала, как курица, разинув рот.
Но Жервеза выразила подозрение, что Купо не прямо пришел домой, а зашел на часок к Лорилле, — те вечно его подбивают на разные пакости.
Купо клялся и божился, что не был у них. Тогда и Жервеза тоже рассмеялась и простила ему все, не подумав даже упрекнуть за потерянный рабочий день.
— Господи, что за чепуху он мелет! — бормотала она.
— Можно ли говорить такие глупости!
Ну, иди, что ли, спать, — прибавила она с материнской нежностью.
— Видишь ведь, мы заняты. Ты нам мешаешь… Там было тридцать два носовых платка, госпожа Бижар. Вот еще два. Тридцать четыре…
Но Купо не хотел спать.
Он стоял, топчась на месте, покачиваясь из стороны в сторону, как маятник, и упрямо и задорно продолжал свои попытки острить.
Жервезе хотелось поскорее отделаться от г-жи Бижар. Она подозвала Клеманс и велела ей считать белье, а сама стала записывать.
Но эта негодница отпускала грязные шуточки по поводу каждой штуки белья; она издевалась над бедностью клиентов, догадывалась по пятнам об их ночных делах, не пропускала ни одной дырки, ни одного пятнышка, чтобы не сказать какой-нибудь гадости.
Огюстина ловила каждое слово, но делала вид, будто ничего не понимает. Она была очень испорченной девчонкой.
Г-жа Пютуа кусала губы и сердилась: как это можно говорить такие вещи при Купо?
Да и вообще мужчине незачем смотреть на грязное белье, у порядочных людей так не делается.
Жервеза, поглощенная своим делом, казалось, ничего не слышала.
Она записывала, внимательно следя за каждой штукой белья, которую откладывала Клеманс, и стараясь угадать заказчика. Она узнавала их безошибочно, — по цвету белья, по его запаху.
Это салфетки Гуже; сразу видно, что ими не вытирали кастрюлек.
А вот эта наволочка, конечно, г-жи Бош: она вся испачкана помадой; у г-жи Бош вечно все белье в помаде.
Фланелевые фуфайки г-на Мадинье тоже нетрудно признать: у него такая жирная кожа, что шерстяной ворс слипается.
Она знала все особенности, все тайны туалета своих заказчиков, знала, кто занашивает белье и кто часто его меняет; знала, какое белье надето под шелковой юбкой у соседки, переходящей улицу, сколько раз в неделю меняет она чулки, платки, рубашки; знала, в каких местах протирается у нее белье, потому что у каждого белье снашивается по-своему.
По этому поводу ходило много анекдотов.
Вот, например, у мадемуазель Реманжу рубашки протирались наверху, — очевидно, у нее были невероятно костлявые плечи. Кроме того, ее рубашки были всегда совершенно чисты, хотя бы она и носила белье по две недели. Очевидно, в таком возрасте человек превращается в деревяшку, из него даже насильно не выжмешь ни капли пота.
Вот так в прачечной, при каждой разборке белья, раздевали весь квартал Гут-д'Ор.
— Ну и гостинец! — воскликнула Клеманс, развязывая новый узел.
Жервеза отшатнулась, охваченная внезапным отвращением.
— Это узел госпожи Годрон, — сказала она.
— Не стану я больше стирать на нее, надо найти какой-нибудь предлог.