Я вовсе не брезгливее других; мне приходилось в жизни возиться с самым отвратительным бельем, но этого я не могу выдержать. Меня может в конце концов стошнить… Как эта женщина ухитряется загаживать белье до такой степени!..
Она попросила Клеманс разобрать его поскорее.
Но работница продолжала отпускать свои шуточки, засовывала пальцы в каждую дырочку, издевалась над каждой штукой и потрясала бельем, точно знаменем торжествующей грязи.
Жервеза, сидя на краешке табурета, постепенно исчезала среди выраставших куч рубашек, юбок, панталон, простынь, кальсон, скатертей, наволочек.
Розовая, томная, с обнаженными руками и шеей, с белокурыми завитками волос, прилипших к вискам, она словно утопала в этой груде грязного тряпья.
Она спокойно улыбалась, забыв о белье г-жи Годрон и не замечая его вони. С заботливым видом внимательной хозяйки перебирала она рукой кучи, чтобы удостовериться, не пропущено ли чего.
Косоглазой Огюстине ужасно нравилось подбрасывать кокс в печку, и она до того набила топку, что чугун раскалился докрасна.
Косые лучи солнца били прямо в окна; казалось, лавка пылает огнем.
В этой жарище Купо разобрало еще больше. Его охватил внезапный прилив нежности.
Взволнованный до последней степени, он с распростертыми объятиями направился к Жервезе.
— Хорошая ты у меня женка, — бормотал он.
— Дай, я тебя поцелую.
По дороге он запутался в куче юбок и чуть не упал.
— Вот увалень, — сказала Жервеза, не сердясь.
— Стой смирно. Мы сейчас кончим.
Но Купо хотел поцеловать Жервезу немедленно; он положительно чувствовал потребность сию же минуту обнять ее, — ведь он так ее любит!
Продолжая бормотать, он выпутался из груды юбок, но тут же попал в кучу рубах. Ноги у него внезапно разъехались, и он шлепнулся носом прямо в белье.
Жервеза уже начала раздражаться, она оттолкнула его, крича, что он все им спутает.
Клеманс и даже г-жа Пютуа заступились за Купо.
Какой у нее ласковый муж!
Он хочет поцеловать ее; она отлично может позволить ему это.
— Вы счастливица, госпожа Купо! — сказала г-жа Бижар, которую пьяница-муж, слесарь, каждый вечер избивал до полусмерти.
— Если б мой вел себя так, когда напьется! Да я бы прямо счастлива была.
Жервеза успокоилась и уже жалела о своей вспыльчивости.
Она помогла Купо встать и, улыбаясь, подставила ему щеку.
Но кровельщик, не стесняясь присутствием посторонних, ухватил ее за грудь.
— Что и говорить, — бормотал он, — твое белье здорово воняет!
А все-таки я тебя люблю!
— Да отстань же! Мне щекотно! — смеясь, кричала она.
— Вот дурак-то!
Ну, можно ли быть таким дураком!
Он обхватил ее и не выпускал.
Она, слабея, прижималась к нему. От него разило вином, но она не чувствовала никакого отвращения. Тяжелый запах белья одурманивал ее.
И звучный поцелуй в губы, которым они обменялись здесь, посреди всей этой грязи, был как бы первым шагом на пути их постепенного неотвратимого падения.
Между тем г-жа Бижар уже связывала грязное белье в узлы. Она все время рассказывала о своей дочке Эвлали. Ей всего два годика, но она такая умненькая и рассудительная, как взрослая.
Ее можно спокойно оставлять одну: она никогда не плачет, никогда не балуется со спичками.
Наконец г-жа Бижар стала выносить, один за другим, узлы с бельем. Она сгибалась в три погибели под их тяжестью; пятна на ее лице стали от напряжения фиолетовыми.
— Сил моих больше нет! Мы изжаримся живьем, — сказала Жервеза, вытирая пот со лба и снова принимаясь за чепчик г-жи Бош.
Тут только заметили, что печка раскалилась докрасна.
Даже утюги покраснели.
Что за дрянь девчонка, эта Огюстина!
Не успеешь отвернуться, как она уже выкинет какую-нибудь пакость! Надо бы, по правде говоря, отшлепать ее как следует.
Теперь придется четверть часа ждать, пока утюги остынут.
Жервеза засыпала угли в печке золою.
Потом ей пришло в голову повесить под потолком вместо занавесей две простыни. Это защитит всех от солнца.
Действительно, когда простыни повесили, в мастерской сразу стало очень хорошо.
Правда, прохладнее от этого не сделалось, но зато стало уютно, точно у себя в спальне, за пологом.
Мягкий свет струился сквозь простыни; прачечная как бы отделилась от всего мира, хотя с улицы и доносился топот прохожих. Теперь можно было расположиться посвободнее.
Клеманс сейчас же сняла кофточку.
Купо ни за что не хотел идти спать, и ему разрешили остаться, с тем, однако, чтобы он сидел смирненько в углу и не мешал работать, потому что теперь нельзя бить баклуши