Я знаю.
Она разобрала белье, отложила в сторону несколько штук цветного и влила в лохань четыре ведра холодной воды из-под крана. Потом, погрузив в воду все нецветное белье, она подобрала юбку, зажала ее между колен и вошла в похожую на ящик клетушку, доходившую ей до живота.
— Ба, да вы все отлично умеете! — проговорила г-жа Бош.
— Вы, кажется, были на родине прачкой? Ведь так, моя милая?
Жервеза засучила рукава, обнажив красивые, молодые, белые, чуть розоватые на локтях руки, и принялась за стирку.
Она положила рубашку на узкую, изъеденную, побелевшую от воды доску, намылила, перевернула и намылила с другой стороны.
Затем, все еще не отвечая, она взяла валек и стала размеренно и сильно бить. Только тут она заговорила, выкрикивая отрывистые фразы в такт ударам:
— Да, да, прачкой… С десяти лет… С тех пор двенадцать лет прошло… Мы ходили на реку… Там пахло получше, чем здесь. Посмотрели бы вы… какой там чудесный уголок… под деревьями… вода чистая, прозрачная… Это было в Плассане… Вы не знаете Плассана?..
Около Марселя…
— Вот это так! — восторженно закричала г-жа Бош, восхищенная силой ударов.
— Ай да баба! Да вы железо расплющите своими барскими ручками!
Они продолжали разговаривать, стараясь перекричать шум.
Время от времени привратница наклонялась к Жервезе, чтобы расслышать ее.
Наконец белье было отбито, и отбито здорово!
Жервеза снова погрузила его в лохань и стала вынимать штуку за штукой, чтобы намылить еще раз и затем оттереть щеткой.
Придерживая белье на доске одной рукой, она терла по нему короткой, жесткой щеткой, соскребая грязную пену, падавшую клочьями.
Под этот глухой скрежет обе женщины, наклонившись друг к дружке, стали разговаривать тише, — разговор принял более интимный характер.
— Нет, мы не женаты, — говорила Жервеза.
— Я этого и не скрываю.
Лантье вовсе не так уж хорош, чтоб я мечтала выйти за него замуж.
Эх, если б не было детей!
Когда родился старший, мне было четырнадцать лет, а Лантье — восемнадцать. А через четыре года появился второй.
Вот так оно и случилось, как это всегда случается, сами знаете.
Мне плохо жилось дома.
Старик Маккар бил меня походя, вечно пинал ногами.
Ну, вот меня и тянуло из дома, поразвлечься как-нибудь… Мы могли бы пожениться, да как-то уж так вышло… наши родители были против.
Она стряхнула с покрасневших рук белую пену.
— В Париже жесткая вода, — сказала она.
Г-жа Бош стирала вяло.
Она останавливалась, чтобы хорошенько вникнуть в эту историю, занимавшую ее любопытство вот уже две недели, а тем временем у нее в лохани опадала пена.
Она слушала с полуоткрытым ртом, ее толстое лицо было напряжено, глаза навыкате сверкали.
Крайне довольная своей догадливостью, она думала:
«Так, так! Ясно. Что-то чересчур она разболталась: видно, они разругались».
И она громко спросила:
— Значит, он не очень-то покладистый?
— Ах, и не говорите! — отвечала Жервеза.
— Там, на родине, он был очень хорош со мной; но с тех пор, как мы переехали в Париж, я никак не могу свести концы с концами.
У него, видите ли, в прошлом году умерла мать. Она оставила ему что-то около тысячи семисот франков.
Он решил переехать в Париж. Ну, а так как папаша Маккар лупил меня нещадно, я и решила уехать с Лантье.
Мы взяли с собой обоих детей.
Он хотел устроить меня в прачечной, а сам собирался работать шапочником.
Мы могли быть очень счастливы… Но, видите ли, Лантье слишком много о себе воображает, к тому же он мот: думает только о своем удовольствии.
В конце концов он не многого стоит… Сначала мы остановились в отеле «Монмартр», на улице Монмартр.
Ну и пошли обеды, извозчики, театры, ему — часы, мне — шелковое платье… Когда есть деньги, он очень добрый.
И вот в два месяца мы растрясли решительно все.
Тогда-то мы и поселились в этих номерах, и началась эта проклятая жизнь…
Жервеза запнулась, слезы снова сдавили ей горло.
Она уже кончила отстирывать белье.
— Надо сходить за горячей водой, — прошептала она.
Но г-жа Бош, очень недовольная тем, что столь откровенный разговор может прерваться, подозвала проходившего мимо служителя: