— Куда эта язва засунула «поляка»? — бормотала Жервеза, подразумевая под язвой Огюстину.
Маленький утюжок постоянно пропадал. После долгих поисков его находили в самых неожиданных местах. Девчонка, говорили прачки, прятала его нарочно, из злости.
Жервеза кончила, наконец, разглаживать чепчик г-жи Бош и принялась за его отделку.
Она расправляла и растягивала пальцами кружева, а потом слегка проглаживала их утюгом.
Это был очень пышный чепчик с богатейшей отделкой, с оборками, буфами, рюшем и прошивками.
Жервеза работала молча и очень старательно. Она осторожно разглаживала оборки и прошивки чепца на «петушке» — небольшом чугунном яйце, надетом на стержень с деревянной подставкой.
Наступило молчание.
Слышно было только тупое, заглушенное плотной подстилкой постукивание утюгов.
Хозяйка, обе мастерицы и девчонка-ученица — все были поглощены работой. Они стояли по обе стороны громадного квадратного стола и гладили, согнувшись, беспрерывно и быстро двигая взад и вперед руками.
С правой стороны у каждой из них лежал плоский, обгоревший кирпичик, на который ставили утюг.
Посреди стола стояла глубокая тарелка с чистой водой. Рядом с ней лежали тряпка и маленькая щеточка.
Тут же, в старом кувшинчике из-под вишневки, красовался пышный букет лилий; большие белоснежные цветы распускались словно в каком-нибудь великолепном саду.
Г-жа Пютуа с ожесточением выхватывала белье из корзины, которую приготовила ей Жервеза, вытаскивала оттуда штуку за штукой салфетки, панталоны, кофточки, рубашки.
Огюстина лениво гладила носки и платки и, задрав голову, неотступно следила за, большой мухой, летавшей под потолком.
Что же до Клеманс, то она успела выгладить за день тридцать четыре мужских сорочки.
— Только вино. Ни капли водки! — неожиданно заявил Купо: он испытывал потребность объясниться.
— От водки меня разбирает. Не годится!
При помощи гибкой кожаной ручки, обитой жестью, Клеманс вытащила из печки утюг и поднесла его к щеке, чтобы узнать, насколько он горяч.
Она вытерла его снизу тряпкой, висевшей у нее на поясе, провела по подстилке и принялась за тридцать пятую сорочку. Прежде всего она прогладила рукава и спину.
— Ба, господин Купо! — сказала она после минутной паузы. — Пропустить иной раз рюмочку горькой — вовсе не плохо.
Меня это чертовски подбадривает… И потом, знаете, коли все равно пропадать, то чем скорее скрутит, тем лучше.
Чего уж там голову морочить. Я наверно знаю, что не заживусь на этом свете.
— Как вы несносны со своими похоронными мыслями! — прервала ее г-жа Пютуа, не любившая печальных разговоров.
Купо рассердился и встал. Ему показалось, будто его обвиняют в том, что он пьет водку… Он клялся своей головой, головой жены, головой своей дочери, что никогда в жизни не выпил ни капли водки.
Он подошел к Клеманс и стал дышать ей в лицо, чтобы она убедилась, что от него пахнет только вином.
Но взгляд его случайно упал на обнаженные плечи прачки, и он захихикал.
Ему захотелось посмотреть их поближе.
Клеманс прогладила спину и бока рубашки, принялась за воротник и манжеты.
Но так как Купо все время терся около нее, она нечаянно сбила складку. Пришлось взять щеточку, лежавшую около глубокой тарелки, стереть и наново положить крахмал.
— Хозяйка! — сказала она. — Да велите же ему оставить меня в покое.
— Оставь ее, что ты дуришь! — спокойно сказала Жервеза.
— Не видишь разве, мы торопимся.
Они торопятся?
Ну так что?
Он-то чем виноват?
Он ничего худого не делает, никого не трогает, только смотрит.
С каких это пор запрещается глядеть на божьи создания?
Красивые вещи для того и существуют, чтобы на них любоваться. А ведь у этой шельмы Клеманс знатные буфера!
Она может показывать их и давать щупать за два су, — никто не пожалеет денег!
Клеманс, польщенная этими грубыми комплиментами, рассмеялась и перестала сердиться на пьяного.
Она даже стала и сама отшучиваться в ответ на его заигрывания.
Купо начал балагурить по поводу мужских рубашек.
Итак, она вечно и возится с мужскими сорочками?
Можно сказать, прямо и не вылезает из них.
Черт возьми!
Да она, наверно, изучила их до тонкости, знает, что к чему!
Через ее руки прошли сотни, тысячи!
Все брюнеты и все блондины квартала носят на теле ее работу.
Клеманс вся тряслась от смеха, но продолжала работать. Она заложила на спине сорочки пять широких ровных складок и прогладила их сквозь прорез манишки, потом одернула подол спереди и, тоже заложив складки, прогладила и их.
— А это хоругвь! — сказала она и сама расхохоталась.