И вот образовалась целая процессия.
Впереди шествовала Нана — она тащила башмак.
По бокам ее шли Виктор и Полина.
А за ними в строгом порядке тянулась вся остальная мелюзга — большие впереди, маленькие сзади. Шествие замыкал карапузик, сам не больше сапога ростом, в юбочке и дырявой шапчонке, съехавшей на ухо.
Процессия голосила на весь двор очень жалобно и заунывно.
Нана говорила, что они играют в похороны.
Обойдя вокруг дома, решили начать сначала.
— Что это они там делают? — подозрительно пробормотала г-жа Бош, выглядывая из дворницкой, — она постоянно была настороже.
Вдруг она сообразила, в чем дело.
— Да это мой башмак! — яростно завопила она.
— Ах, поганцы!
Г-жа Бош набросилась на детей, надавала всем подзатыльников, влепила Нана несколько оплеух, а Полине дала пинка, — экая дурища! Чего же она смотрит, когда у нее из-под носа тащат башмак матери.
Как раз в эту минуту Жервеза наполняла ведро у водопроводной колонки.
Увидев Нана всю в слезах, с разбитым в кровь носом, она чуть не вцепилась г-же Бош в волосы.
Скотина этакая! Можно ли так дубасить ребенка?
Надо же быть такой бессердечной тварью!
Г-жа Бош, разумеется, не осталась в долгу.
Если у тебя дочь такая паскудница, так по крайней мере держи ее под замком!
Дело кончилось тем, что на пороге дворницкой появился Бош и закричал жене, чтобы она шла домой: стоит тоже разговаривать со всякой дрянью!..
Это был полный разрыв.
По правде сказать, между Бошами и Купо уже целый месяц были натянутые отношения.
Жервеза, очень щедрая по натуре, то и дело посылала Бошам всякую всячину, — то кусок пирога, то бутылочку вина, то апельсинов, то чашку бульона.
Однажды вечером она снесла в дворницкую остатки салата-цикория со свеклой. Она знала, что привратница обожает салат.
Но на следующий день мадемуазель Реманжу рассказала ей, что г-жа Бош при всем честном народе выбросила салат за окошко, да еще скорчила при этом презрительную гримасу и заявила, что, слава богу, не нуждается в чужих объедках. Жервеза даже побледнела от бешенства.
И с этих пор всякие подарки прекратились: никаких бутылок вина, ни чашек бульона, ни апельсинов, ни пирога — ничего решительно!
Надо было посмотреть, как бесились Боши! Им казалось, что Жервеза их обворовывает!
Жервеза теперь поняла, что сама была виновата: если бы она с самого начала не приучила Бошей к постоянным подачкам, то это не вошло бы у них в привычку, и они держались бы, как и раньше, учтиво.
Теперь же привратница поносила Жервезу, как только могла.
В октябре Жервеза запоздала на один день с квартирной платой.
Г-жа Бош не преминула тотчас же нажаловаться домохозяину, г-ну Мореско, что Жервеза будто бы все деньги тратит на жратву; что ни получит, так в тот же день и проест; г-н Мореско, тоже порядочный грубиян, бесцеремонно ввалился в прачечную, не снимая шапки, и потребовал, чтобы ему немедленно отдали его деньги.
Ему тут же их и вручили.
Боши, разумеется, теперь сошлись с Лорилле. Лорилле постоянно торчали в дворницкой и даже выпивали с Бошами.
Словом, произошло полное примирение. Никогда бы они не поссорились, если бы не Хромуша!
Это такая пройдоха! Да, теперь и Боши узнали ее по-настоящему! Теперь они понимают, каково было Лорилле все это переносить!
И когда Жервеза проходила мимо дворницкой, вся компания открыто насмехалась над ней.
Тем не менее Жервеза однажды явилась к Лорилле.
Из-за мамаши Купо, которой исполнилось уже шестьдесят семь лет.
У старушки пропадало зрение, да и ноги отказывались служить.
Ей пришлось волей-неволей бросить работу, и теперь она была обречена на жизнь впроголодь, если только дети не помогут ей.
Жервеза считала позором, чтобы больная старушка, у которой трое взрослых детей, оказалась брошенной на произвол судьбы.
Но Купо отказывался поговорить об этом с Лорилле и предлагал Жервезе сходить к ним самой. И вот однажды, в порыве бурного негодования, она отправилась к ним.
Она влетела к ним, даже не постучавшись.
С того самого вечера, когда она впервые пришла к ним и встретила такой нелюбезный прием, в комнате ничто не изменилось.
Все та же вылинявшая шерстяная занавеска разделяла помещение пополам, и все такое же оно было длинное, узкое, похожее на кишку или нору морского угря.
Лорилле, низко склонившись над станком, сидел в глубине мастерской и нанизывал звенья своей цепочки, а г-жа Лорилле стояла выпрямившись перед тисками и протаскивала золотую нить сквозь волок.
При дневном свете маленький горн отсвечивал розовым.
— Да, это я, — сказала Жервеза.
— Вы, кажется, удивлены? Еще бы, ведь мы на ножах!
Но я пришла не ради себя и не ради вас. Вы это и сами отлично понимаете… Я пришла ради мамаши Купо.
Я спрашиваю вас: что же, мы допустим, чтобы она побиралась?