— Ворвалась, нечего сказать! — прошипела г-жа Лорилле.
— Вот наглость!
Она повернулась к Жервезе спиной и снова принялась протаскивать золотую нить, всем своим видом показывая, что не обращает на невестку ни малейшего внимания.
Но Лорилле поднял от работы свое мертвенно-бледное лицо и закричал:
— Что, что такое?
Впрочем, он отлично расслышал слова Жервезы и тут же добавил:
— Опять дрязги, опять эта старуха канючит. Вечно она плачется на нищету… Ведь только позавчера она обедала у нас.
Мы делаем все, что можем.
У нас золотых россыпей нет… Но, конечно, если она ходит сплетничать про нас, пусть лучше она у тех и остается, кому про нас наговаривает.
Нам шпионов не надо.
Он тоже повернулся спиной к Жерзезе, снова взялся за цепочку и как бы нехотя добавил:
— Если все прочие дадут по сто су в месяц, то и мы будем давать столько же.
Жервеза уже успокоилась. Увидев деревянные лица супругов Лорилле, она сразу охладела.
Каждый раз, когда она заходила к ним, ее охватывало неприятное чувство.
Она опустила глаза, и, глядя на деревянный решетчатый настил, под которым скоплялись обрезки золота, стала спокойно говорить.
У мамаши Купо трое детей. Если каждый даст по сто су, то выйдет пятнадцать франков в месяц. Ясно, этого мало. На это прожить нельзя. Надо давать по крайней мере втрое больше.
Но тут Лорилле завопил.
Как? Пятнадцать франков в месяц? Да где же ему взять этакую уйму денег? Украсть, что ли?
Если он работает с золотом, это еще не значит, что он богач! А. его, по-видимому, считают богачом!
Затем он принялся честить старуху Купо: ей и того подай, и этого; по утрам она не может обойтись без кофе, а вечером любит пропустить рюмочку — словом, хочет жить, как состоятельная особа.
Черт возьми!
Конечно, всякому хочется жить в довольстве!..
Но — прошу не прогневаться! — если ты за всю свою жизнь не отложил ни копейки, так и клади зубы на полку.
Да притом мамаша Купо не так уж стара, она еще отлично может работать.
Небось, когда ей надо выхватить с блюда самый лучший кусочек, так у нее глаза видят отлично.
Старуха просто разленилась, только о том и думает, как бы ей понежиться.
Даже если бы у него, Лорилле, и были деньги, все равно он не стал бы потакать лентяям.
Жервеза, не теряя самообладания, продолжала уговаривать их. Она старалась пристыдить их, внушить им сострадание к старухе.
Но муж в конце концов вовсе перестал отвечать ей, а жена делала вид, что не замечает Жервезу, и, повернувшись к ней спиной, отбеливала готовую цепочку в маленькой кастрюльке с длинной ручкой.
Жервеза продолжала говорить, невзирая на то, что они не обращали на нее никакого внимания, и, глядя на этих оборванных, грязных людей, корпевших над своей работой в насквозь прокопченной мастерской, думала, что они просто одеревенели от долгого однообразного труда, отупели, заржавели, как вот эти их старые инструменты.
Но наконец она не выдержала и, возмутившись, крикнула:
— Ну хорошо! Оставайтесь с вашими деньгами!..
Я беру матушку Купо к себе! Слышите?
Подобрала же я на днях голодную кошку, могу подобрать и вашу мать.
У меня она не будет нуждаться ни в чем: найдется для нее и чашка кофе, и рюмочка вина!..
Боже мой! Какие мерзкие люди!
Г-жа Лорилле разом повернулась.
Она взмахнула кастрюлькой, как бы собираясь выплеснуть кипящую воду в лицо невестке, и яростно забормотала:
— Вон отсюда! Вон, или я наделаю беды!..
И не рассчитывайте на сто су, потому что я не дам ни гроша.
Слышите? Ни гроша!..
Сто су! Как бы не так!
Мамаша будет у вас за служанку, а мои сто су пойдут вам на развлечения!
Если только она будет жить у вас, то передайте ей от меня, пусть она хоть -околевать будет — я ей и стакана воды не дам!
Вон отсюда!
Марш! Чтобы и духу вашего здесь не было!
— Вот чудовище! — сказала Жервеза, в ярости захлопывая за собою дверь.
На следующий день она взяла к себе старуху Купо. Ее кровать поставили в комнату Нана, в ту самую комнату, что освещалась через круглое окошко под самым потолком.
Переселение не потребовало долгих сборов: кроме кровати, у матушки Купо был только старый ореховый шкаф, стол да два стула.
Шкаф поставили в комнату с грязным бельем, стол продали, а стулья отдали в починку.