С виду-то эта работа как будто пустячная, но нередко на ней в несколько лет изматываются даже очень здоровые ребята.
Между тем и остальные рабочие дружно стучали молотами.
Их огромные тени плясали в свете горна; красные полосы раскаленного железа светились в темноте; из-под молотов вылетали искры и, ослепительно вспыхивая, рассыпались вокруг наковальни.
Жервеза чувствовала, как ее захватывает этот мерный стук; ей нравилось в кузнице и не хотелось уходить.
Она осторожно обошла горн кругом, чтобы не обжечься, и стала поближе к Этьену. В эту минуту в кузницу вошел грязный бородатый рабочий, тот самый, к которому она обратилась во дворе.
— Ну что, разыскали, сударыня? — с пьяным добродушием спросил он.
— Знаешь, Золотая Борода, ведь это я показал даме, где тебя найти.
Парень этот, по прозванию «Соленая Пасть», или «Пей-до-дна», искусный гвоздарь, мастер своего дела, был отчаянный пьяница; каждый день за работой он вливал в себя не меньше литра водки.
Он и сейчас ходил пропустить рюмочку, потому что чувствовал, что до шести часов ему не дотянуть, — не хватит заряда.
Услышав, что Зузу зовут Этьеном, Соленая Пасть расхохотался, обнажая черные зубы. Вот это забавно!
Потом он вдруг узнал Жервезу.
Ну, конечно, не далее как вчера он раздавил по стаканчику с Купо.
Пусть она сама, спросит у Купо, знает ли он Соленую Пасть, которого прозывают также Пей-до-дна. Купо, наверное, скажет:
«О, это хват!..»
Ах, Купо! Ах, бестия он этакая!
А все-таки он замечательный парень, — всегда готов угостить приятеля, никогда не откажется.
— Оказывается, вы его жена; очень приятно, — повторял Соленая Пасть.
— Купо стоит такой красотки… Послушай, Золотая Борода, правда — она настоящая красавица?
Он корчил из себя любезника и подбирался к Жервезе, а она схватила свою корзину и держала ее перед собой, чтобы не подпускать его близко.
Гуже, понимая, что пьяница проезжается насчет его дружбы с Жервезой, рассердился и закричал:
— Эй ты, лентяй! А когда же сорокамиллиметровые?..
Пора бы приняться за них. Ведь ты уже высосал свою порцию, бездонная твоя глотка.
Гуже говорил о больших, сорокамиллиметровых болтах, для которых требовалась одновременная работа двух кузнецов.
— Хоть сейчас, если хочешь, молокосос! — отвечал Соленая Пасть, он же Пей-до-дна.
— Туда же! До сих пор сосет палец, а представляется взрослым.
Нечего чваниться, верзила, я и не с такими справлялся.
— Так вот, значит, и принимайся за дело.
Ну-ка, кто кого!
— Идет, черт побери!
Возбужденные присутствием Жервезы, они словно вызвали друг друга на бой.
Гуже положил в горн заранее приготовленные бруски железа и укрепил на наковальне форму для больших болтов.
Соленая Пасть снял со стены два огромных молота кило по десяти, Фифину и Дэдэль, как окрестили их рабочие.
Он продолжал бахвалиться, рассказывал о том, как выковал полгросса болтов для маяка в Дюнкерке. Вот это так болтики! Настоящие игрушки! Хоть сейчас в музей!
Нет, черт возьми! Он не боится конкуренции. Чтобы найти другого такого мастера, надо перерыть всю столицу.
Вот увидите, какая сейчас пойдет потеха.
— Вы будете судьей, сударыня, — добавил он, обращаясь к Жервезе.
— Хватит болтать! — крикнул Гуже.
— Зузу, налегай!
Поддай жару, парнишка!
— Что ж, вместе, что ли, будем ковать? — спросил Соленая Пасть.
— Ну, нет, врозь! Каждому свой! Пусть каждый покажет свою работу.
Это предложение разом охладило Соленую Пасть. Весь его задор мигом пропал. Он даже притих.
Ковать в одиночку сорокамиллиметровый болт — неслыханно трудное дело, тем более, что шляпки у таких болтов должны быть совершенно круглые, и делать это одному чертовски трудно, такая работа требует огромного мастерства.
Все кузнецы побросали работу и подошли поглядеть.
Какой-то высокий, сухопарый рабочий предложил пари на бутылку вина, что Гуже будет побит.
Состязающиеся зажмурились, чтобы выбрать молоты на счастье. Дело в том, что Фифина была на полкило тяжелее, чем Дэдэль.
Соленой Пасти повезло, он получил Дэдэль; Гуже выпала Фифина.
Соленая Пасть, он же Пей-до-дна, снова воспрянул духом; поджидая, пока железо раскалится добела, он стоял перед наковальней в молодецкой позе и бросал на прачку умильные взгляды.
Он становился в позицию и притоптывал ногой, как фехтовальщик перед боем, потом, закинув руки над головой, опускал их со всего размаха, как если бы он уже орудовал молотом.
Да, черт возьми!