Он чувствует в себе столько силы, что расшиб бы в лепешку Вандомскую колонну!
— Ну, начинай! — сказал Гуже, зажимая в форму железный брусок, величиною с детский кулак.
Соленая Пасть, он же Пей-до-дна, откинулся и взмахнул молотом, который держал в обеих руках.
Маленький, сухощавый, с козлиной бородкой, с волчьими глазами, сверкающими из-под лохматых вихров, он сгибался пополам, опуская молот, а замахиваясь, словно взлетал вместе с ним вверх.
Он колотил, точно одержимый, точно его приводила в бешенство твердость железа, он даже рычал от удовольствия, когда наносил особенно удачный удар.
Других, может быть, водка и расслабляет, но ему она необходима; он любит, чтобы в его жилах играл спирт, а не просто кровь.
Вот и сейчас его подогревает недавняя выпивка, он чувствует себя дьявольски сильным, как паровая машина!
Сегодня железо боится его, оно делается мягким, как вата.
Стоило поглядеть, как плясала Дэдэль в руках Соленой Пасти!
Она выкидывала дьявольские антраша, она запрокидывалась, как распутная девка, что пляшет канкан на подмостках в Монмартре и задирает ноги, так что видно все белье. Зевать не приходилось: проклятое железо живо остывает; упустил секунду, — глядь, оно уже и не поддается.
В тридцать ударов окончил Соленая Пасть шляпку своего болта.
Но он уже задыхался; глаза его выкатывались из орбит; он бесился, чувствуя, что руки изменяют ему.
Тогда, вне себя от ярости, приплясывая и рыча, он из последних сил нанес еще два удара, — просто так, чтобы выместить на железе свою усталость.
Когда Пей-до-дна вынул болт из формы, шляпка оказалась криво посаженной, точно голова у горбатого.
— Ну, что?
Чистая работа? — спросил он тем не менее с апломбом, показывая гвоздь Жервезе.
— Я ведь ничего в этом не понимаю, — сдержанно ответила она.
Впрочем, Жервеза отлично видела результат двух последних ударов Дэдэли, и, признаться, была очень довольна неудачей Соленой Пасти.
Она кусала губы, чтобы не рассмеяться: теперь все шансы были на стороне Гуже.
Настала очередь Золотой Бороды.
Прежде чем начать, он бросил на прачку ласковый и доверчивый взгляд.
Потом не спеша приготовился, широко взмахнул молотом и начал наносить мощные, неторопливые удары.
Он бил мерно, сдержанно, ритмично, по всем правилам искусства.
В его руках Фифина не отплясывала канкан, как пьяная девка в кабаке, задирающая ноги выше головы, — нет, она мерно поднималась и опускалась, словно благородная дама, чинно приседающая в старинном менуэте. Пятки ее мерно отбивали такт, опускаясь со спокойной уверенностью на раскаленное железо, на самую шляпку болта, скачала сплющивая металл посредине, а затем точными ритмическими ударами обрабатывая его края.
Нет, не водка текла в жилах Золотой Бороды, а кровь, настоящая кровь! Казалось, она пульсировала в самом молоте, отбивая удары.
Гуже был поистине великолепен!
Горн ярко освещал его с ног до головы.
Короткие волосы, вьющиеся над низким лбом, и красивая, падающая кольцами светло-русая борода вспыхивали, сияли, точно золотые нити, озаряя его лицо своим отблеском, — и лицо это казалось отлитым из чистого золота.
Шея у Гуже была мощная, как колонна, и белая, как у ребенка, а грудь такая широкая, что на ней свободно могла бы улечься женщина.
Его плечи и руки казались изваянными из мрамора, словно скопированные со статуи какого-нибудь древнего титана в музее.
При взмахе молотом мускулы набухали упругими громадами и жесткими клубками перекатывались под кожей. Шея, грудь и плечи словно наливались. Вокруг него стояло сияние, он казался прекрасным и могучим, как древнее божество.
Уже двадцать раз опустил Гуже Фифину, набирая воздух после каждого удара и не сводя глаз со шляпки болта, — и только на висках у него выступили капли пота.
Он считал: двадцать один, двадцать два, двадцать три… Фифина спокойно продолжала свои чинные реверансы.
— Ишь, форсит! — насмешливо пробормотал Соленая Пасть.
Жервеза, нежно улыбаясь, глядела на Гуже.
Боже мой, как глупы мужчины!
Вот, например, эти двое — ведь они колотят только для того, чтобы отличиться перед нею!
О, она прекрасно понимает, что они состязаются из-за нее, совсем как два больших красных петуха, которые вот-вот бросятся друг на друга из-за какой-нибудь белой курочки!
Надо же было выдумать! Странно иной раз выражается чувство.
Да, все это для нее, — для нее грохочут по наковальням Фифина и Дэдэль, для нее плющится раскаленное железо, для нее бешено пылает горн и взлетают фонтаны искр.
Два кузнеца куют перед нею свою любовь и состязаются, кто выкует лучше.
И сказать по правде, ей это было даже приятно, потому что женщины в конце концов любят, когда за ними ухаживают.
Удары молота Золотой Бороды как-то особенно отдавались в ее сердце; оно звенело от них, как наковальня, и этот чистый звон смешивался с тяжелым биением ее крови.
Может быть, это и глупость, но Жервезе казалось, будто удары молота что-то вколачивают ей в сердце и так это и затвердевает в нем прочно, точно кусочек железа. Когда она шла сюда в сумерках по мокрой от дождя улице, ее томило какое-то смутное желание, хотелось съесть что-нибудь вкусное; теперь она чувствовала себя удовлетворенной, словно Золотая Борода насытил ее ударами своего молота.
Жервеза не сомневалась в победе Гуже. Конечно, она достанется ему.
Соленая Пасть слишком уродлив, у него такая грязная, засаленная куртка и какие-то обезьяньи ухватки.
И Жервеза ждала, раскрасневшись, разомлев в этой жаре, радостно вздрагивая всем телом при последних мощных ударах Фифины.
Гуже продолжал считать.
— Двадцать восемь! — крикнул он, наконец, и опустил молот на землю.
— Готово. Можете посмотреть.