Нос у Виржини покраснел, она вся дрожала и, чтобы согреться, обхватила обеими руками стакан с горячим кофе.
Она только что вышла от бакалейщика и, пока дожидалась, чтобы ей отвесили четверть фунта швейцарского сыра, успела вся продрогнуть. Она громко восхищалась жарой, царившей в прачечной, — точно в печку входишь, право!
Мертвый воскреснет в такой жарище! Так всю тебя жаром и обдает! Хорошо!
Наконец она согрелась и вытянула свои длинные ноги. Тогда все шестеро принялись медленно прихлебывать кофе. На столе сохло недоглаженное белье: от него поднимался влажный пар.
Только мамаша Купо и Виржини сидели на стульях, все остальные примостились на скамеечках, таких низеньких, что казалось, будто женщины сидят прямо на полу, а Огюстина и впрямь расположилась на полу, подостлав под себя лишь краешек простыни.
Все уткнулись в стаканы и молча, с наслаждением потягивали кофе.
— Хороший кофеек, вкусный, — сказала Клеманс, но тут же закашлялась так сильно, что чуть не задохнулась.
Чтобы лучше откашляться, она прислонилась головой к стене.
— Как вас, однако, скрутило, — сказала Виржини.
— Где это вы подхватили?
— Почем я знаю! — ответила Клеманс, вытирая лицо рукавом.
— Должно быть, вчера вечером.
Сцепились две бабы около
«Большого Балкона».
Я остановилась посмотреть, а шел снег.
Ну и потасовка была!
Можно было лопнуть со смеху!
У одной нос совсем был разорван: кровь так и хлестала прямо на землю.
А другая, здоровенная дылда, вроде меня, — так стоило ей увидеть кровь, она тут же задала стрекача. Только пятки засверкали… Ну, а ночью у меня и начался кашель.
К тому же, знаете, мужчины пренесносный народ: когда они спят с женщиной, то все время стаскивают с нее одеяло…
— Чудесное поведение, — пробормотала г-жа Пютуа.
— Вы губите себя, милочка.
— Ну, а если мне нравится губить себя?..
Подумаешь, сладкую мы ведем жизнь!
Целыми днями надрываешься над работой, с утра до ночи жаришься у печки, и все это за пятьдесят пять су. Нет, черт возьми, хватит с меня, сыта по горло!
Только ведь этот кашель, разве он мне поможет убраться на тот свет?
Живо пройдет, как пришел.
Наступило молчание.
Эта потаскушка Клеманс распутничала в кабаках, а потом в прачечной нагоняла на всех тоску похоронными разговорами.
Жервеза хорошо знала ее. — Вечно у вас хандра после попойки, — заметила она.
По правде сказать, ей было неприятно, что Клеманс завела разговор об этой драке.
Она всегда чувствовала себя неловко, когда в присутствии Виржини начинались рассказы о потасовках: ведь это могло напомнить гостье порку в прачечной.
Однако Виржини улыбалась.
— Я тоже видела вчера драку, — пробормотала она.
— Они чуть не изувечили друг друга.
— Кто такие? — спросила г-жа Пютуа.
— Акушерка с того конца улицы и ее нянька, знаете, маленькая блондиночка… Вот язва-то девка!
Кричит ей при всех: «Ты вытравила зеленщице ребенка! Попробуй-ка не заплатить мне, сейчас же донесу на тебя полиции!»
Ну, тут акушерка размахнулась и — трах! — прямо в морду. А эта чертова девка как бросится на хозяйку, да как вцепится в нее — и пошла трепать! Так здорово, что чуть не выдрала ей все волосы.
Тут уж колбасник вмешался, едва оттащил.
Работницы весело смеялись.
Потом все с удовольствием отхлебнули по глоточку кофе.
— А что, она и в самом деле вытравила плод? Как вы думаете? — спросила Клемане.
— Как знать… Соседи говорят — вытравила, — отвечала Виржнии.
— Кто знает, я ведь при этом не была. Ну, да такое уж у них ремесло.
Все они этим занимаются.
— Господи! — сказала г-жа Пютуа.
— Ведь это надо быть совсем без ума, чтоб им довериться. Мигом изуродуют.
Нет уж, спасибо!..
А есть ведь замечательное средство: каждый вечер выпивать по стакану святой воды и, выпив, трижды перекрестить живот большим пальцем.