Между тем Виржини окончила рассказ и снова уткнулась в стакан. Полузакрыв глаза, она сосала сахар.
Жервеза, чувствуя, что надо все-таки сказать хоть что-нибудь, спросила с видом полного равнодушия:
— Что же, они все еще живут в Гласьере?
— Да нет же, — ответила Виржини.
— Разве я вам не сказала?..
Неделю назад они разошлись.
В одно прекрасное утро Адель собрала свои пожитки и ушла; ну, а Лантье, разумеется, не побежал за ней.
Жервеза слегка вскрикнула и громко повторила: — Разошлись?!
— Кто? — спросила Клеманс, прерывая разговор с мамашей Купо и г-жой Пютуа.
— Никто, — ответила Виржини. — Вы их не знаете.
Но она внимательно следила за Жервезой и, заметив ее волнение, придвинулась еще ближе и стала продолжать свой рассказ. Казалось, она находила в этом какое-то злобное удовольствие.
И вдруг она спросила: а что Жервеза станет делать, если Лантье вернется к ней?
Мужчины ведь такой непонятный народ! Лантье вполне способен вернуться к своей первой любви.
Жервеза выпрямилась и с холодным достоинством заявила, что она замужем и что если Лантье явится к ней, то она вышвырнет его за дверь, — только и всего.
Между ними не может быть ничего, она даже руки ему не подаст.
Да она бы считала себя бессовестной, если хотя бы взглянула на него.
— Конечно, я знаю, — говорила Жервеза, — Этьен его сын, и этой связи я не могу порвать.
Если Лантье захочет поцеловать Этьена, я пошлю мальчика к нему. Нельзя же запретить отцу любить своего ребенка… Но что до меня, госпожа Пуассон, то я скорее дам изрубить себя на куски, чем позволю ему хотя бы пальцем меня коснуться.
Между нами все кончено.
Сказав это, Жервеза начертила в воздухе крест, как бы навеки скрепляя свою клятву. Желая прекратить разговор, она вскочила, точно внезапно очнувшись, и закричала работницам:
— Что же это вы!
Думаете, белье само выгладится?.. Ну и народ!
Живо за работу! Не лениться!
Но разомлевшие, охваченные ленью работницы не торопились. Они сидели, опустив руки на колени, все еще держа пустые стаканы, в которых оставалась на донышке кофейная гуща. Болтовня продолжалась. — У меня была одна знакомая, Селестина, — говорила Клеманс. — Так она помешалась на кошачьей шерсти… Вы понимаете, ей повсюду мерещилась кошачья шерсть. Она постоянно вертела языком, — вот так, потому что ей казалось, будто у нее рот набит кошачьей шерстью. — А у одной моей приятельницы, — подхватила г-жа Пютуа, — завелась глиста… О, это ужасно привередливая тварь… Если несчастная женщина не даст ей цыпленка, то глиста принимается грызть ей кишки. Подумайте только! Муж зарабатывает семь франков, и все деньги уходят на то, чтобы кормить глисту разными деликатесами! — Ну, я бы ее живо вылечила, — перебила мамаша Купо. — Ей-богу! Нужно только съесть жареную мышь, и глиста сейчас же издохнет. Жервезу тоже охватила какая-то блаженная лень.
Но она встряхнулась и встала.
Господи, сколько времени пропало за болтовней! Этак много не наработаешь!
Она первая взялась за свои занавески и тут же обнаружила на них кофейное пятно. Прежде чем браться за утюг, ей пришлось затереть пятно мокрой тряпкой.
Работницы потягивались перед печкой и нехотя разбирали утюги.
Клеманс, едва поднявшись с места, тотчас раскашлялась.
Потом она догладила мужскую сорочку и заколола булавочками рукава и воротник.
Г-жа Пютуа продолжала гладить юбку.
— Ну, до свиданья, — сказала Виржини.
— Я ведь ходила только за сыром.
Пуассон, наверно, думает, что я замерзла по дороге.
Она вышла, но не успела сделать и трех шагов, как вернулась, приоткрыла дверь и крикнула, что Огюстина катается с мальчишками на катке в конце улицы. Эта паршивая девчонка ушла чуть ли не два часа тому назад.
Вскоре прибежала красная и запыхавшаяся Огюстина с корзиной в руках; волосы ее были полны снега.
Она с лукавым видом выслушала брань, уверяя, что по такой гололедице нельзя было быстро идти. Наверно, какие-то сорванцы насовали ей снега в карманы, потому что через четверть часа из них потекло, как из лейки.
Теперь в прачечной завелся обычай бездельничать в послеобеденное время.
Прачечная служила убежищем для всех озябших соседей.
Вся улица Гут-д'Ор знала, что там тепло. У печки постоянно толкались болтливые соседки, они приходили сюда посплетничать и грелись у огня, подобрав юбки до колен.
Жервеза гордилась тем, что у нее так тепло и хорошо; она зазывала к себе людей — «держала салон», как говорили со злобной насмешкой Лорилле и Боши.
На самом же деле она была просто добрая женщина, ей всегда хотелось помочь, услужить людям; когда она видела, что какой-нибудь бедняк трясется от холода на улице, она не могла не пригласить его зайти.
Она с удивительной сердечностью и участием относилась к одному семидесятилетнему старику; это был бывший маляр, который жил в том же доме, на антресолях, ему приходилось терпеть и холод и голод.
Три его сына были убиты во время Крымской кампании, и старик жил, чем придется, потому что уже два года не мог держать в руках кисть.
Когда Жервеза замечала, что дядя Брю топчется на снегу, стараясь согреться, она зазывала его, усаживала у печки и часто угощала куском хлеба с сыром.
Седой, сгорбленный, с лицом, сморщенным, как высохшее яблоко, дядя Брю целыми часами сидел молча и прислушивался к потрескиванию угля.
Быть может, он думал о своей полувековой работе, вспоминал о бесчисленных дверях и потолках, выбеленных и выкрашенных им в разных частях Парижа за пятьдесят лет.
— Послушайте, дядя Брю, — спрашивала иногда прачка. — О чем это вы все думаете?
— Так, ни о чем, о самых разных вещах, — тупо отвечал дядя Брю.
Работницы подшучивали над ним, уверяя, что он влюблен. Но дядя Брю, не слушая их, снова погружался в свое угрюмое молчание.