Вернувшись на улицу Гут-д'Ор, Жервеза застала весь дом в смятении.
Ее работницы побросали утюги и толпились во дворе, задрав головы кверху.
Она спросила Клеманс, в чем дело.
— Дядя Бижар колотит жену, — отвечала гладильщица.
— Он вдребезги пьян. Подстерег ее под воротами, дождался, пока она вернется из прачечной… Он начал лупить ее еще на лестнице, кулаками домой погнал. А теперь увечит у себя в комнате… Слышите крики?
Жервеза поспешно побежала наверх.
Г-жа Бижар стирала белье для ее заведения; зто была старательная женщина, и Жервеза очень хорошо относилась к ней.
Она надеялась усмирить пьяницу.
Дверь в комнату Бижаров на седьмом этаже была распахнута настежь. Жильцы толпились в проходе, а г-жа Бош кричала, стоя в дверях:
— Перестаньте сию же минуту!..
Я пойду за полицией, слышите?
Но никто не решался войти в комнату. Все знали, что в пьяном виде дядя Бижар настоящий зверь.
Впрочем, он никогда не был совсем трезвым.
В редкие дни, когда Бижар принимался за работу, он ставил рядом со своим слесарным станком бутылку водки и прикладывался к ней каждые полчаса, — иначе он не мог работать.
Если бы к его рту поднести зажженную спичку, Бижар, пожалуй, вспыхнул бы как факел.
— Нельзя же допустить, чтобы он убил ее, — сказала Жервеза, дрожа всем телом.
Она вошла в комнату.
Это была мансарда, очень чистая, холодная и почти пустая; пьяница-муж все стащил в кабак, вплоть до простыней с постели.
Во время потасовки стол отлетел к окну, два стула опрокинулись и валялись ножками кверху.
На полу посреди комнаты лежала окровавленная, растерзанная г-жа Бижар. Ее платье, промокшее в прачечной, прилипло к телу.
Она тяжело, хрипло дышала и громко стонала всякий раз, как муж наносил ей удар каблуком.
Муж сначала повалил ее ударом кулака на пол, а теперь топтал ногами.
— А, стерва!..
А, стерва!..
А, стерва!.. — задыхаясь, рычал он при каждом ударе. И чем больше он задыхался, тем свирепее наносил удар.
Наконец голос у него совсем сорвался, и он продолжал бить молча, тупо, сосредоточенно. Его блуза и брюки были разорваны, лицо, заросшее грязной бородой, посинело, на облысевшем лбу выступили большие красные пятна.
Соседи, толпившиеся в проходе, говорили, что дядя Бижар бьет жену за то, что она не дала ему утром двадцати су.
Снизу, с лестницы, доносился голос Боша.
Он звал г-жу Бош:
— Да сходи же ты вниз! Оставь их! Пускай себе убивает, одной дрянью будет меньше!
Вслед за Жервезой в комнату вошел дядя Брю.
Они оба старались уговорить слесаря, пробовали вытолкать его. за дзерь.
Но он возвращался молча, с пеной на губах; в его осовелых глазах вспыхивал злобный огонь — огонь убийства.
Жервеза получила сильный удар по руке, старый рабочий отлетел и упал на стол.
Г-жа Бижар лежала на полу, широко разинув рот, закрыв глаза, и хрипела.
Бижар теперь не попадал в нее: он ослеп от бешенства, промахивался, снова пытался ударить, налетал на стены и приходил в еще большую ярость.
Все время, пока длилось это зверское избиение, четырехлетняя дочка Бижаров, Лали, стояла в углу комнаты и смотрела, как отец истязает мать.
Девочка держала на руках свою сестренку Анриетту, только что отнятую от груди, и словно старалась защитить ее.
Лали стояла в ситцевом платочке, бледная и серьезная, большие черные глаза без единой слезинки смотрели пристальным и сознательным взглядом.
Наконец Бижар наткнулся на стул и, грохнувшись на пол, тут же захрапел. Жервеза оставила его храпеть и с помощью дяди Брю стала поднимать г-жу Бижар; теперь несчастная женщина плакала навзрыд, а Лали, уже привыкшая к таким сценам, уже покорившаяся судьбе, подошла к матери и молча глядела на нее. Наконец все успокоилось, и прачка ушла.
Когда она спускалась по лестнице, перед нею еще стоял этот взгляд, — взгляд четырехлетней девочки, суровый и смелый, как взгляд взрослой женщины.
— Вон господин Купо на тротуаре на той стороне, — закричала Клеманс, как только увидела Жервезу.
— Он, кажется, в стельку пьян!
Купе как раз переходил улицу.
Он чуть не высадил плечом стекло, так как угодил мимо двери.
Он был совершенно пьян и шел, стиснув зубы и опустив голову.
Жервеза тотчас же узнала сивуху «Западни»: это она так отравляет кровь, что даже лицо синеет.
Жервеза попыталась усмехнуться, хотела уложить Купо спать, как делала в те дни, когда он возвращался навеселе. Но он, не разжимая губ, отпихнул ее, замахнулся кулаком и сам добрался до кровати.
Он был похож на того пьяницу, который, устав бить жену, храпел там, наверху.
И, вся похолодев, Жервеза стала думать о мужчинах: о муже, о Гуже, о Лантье. Ей казалось, что она больше никогда не будет счастлива.