Да, если бы порассказать… Что это она там трет?
Черт! Да это юбка!
Боже, какая отвратительная грязь! Да, юбка эта видала виды!
Г-жа Бош, очевидно, хотела доставить Жервезе удовольствие.
А по правде говоря, она частенько пила у Виржини и Адели кофе, особенно когда у них бывали деньги.
Жервеза ничего не отвечала; она торопилась, руки ее тряслись, как в лихорадке.
Разведя синьку в маленькой шайке на трех ножках, она стала погружать в нее белье штуку за штукой. Прополоскав белье в подсиненной воде, она сейчас же вынимала его, слегка отжимала и развешивала на деревянных перекладинах.
Работая, Жервеза нарочно все поворачивалась к Виржини спиною.
Но она слышала ее вызывающие смешки и чувствовала на себе ее косые взгляды.
Казалось, Виржини только затем и пришла, чтобы позлить ее.
Когда Жервеза на секунду обернулась, они пристально поглядели друг другу в глаза.
— Оставьте ее, — прошептала г-жа Бош.
— Ведь не собираетесь же вы вцепиться друг другу в волосы!..
Я вам говорю, ничего решительно не было!
И потом ведь это не она!
Жервеза повесила последнюю рубашку. В эту минуту у дверей послышался смех.
— Тут двое парнишек спрашивают мамашу! — крикнул Шарль.
Все женщины обернулись.
Жервеза узнала Клода и Этьена.
Разглядев мать, они побежали к ней, шлепая по лужам, в своих расшнуровавшихся ботинках. Каблучки звонко щелкали по плитам.
Клод как старший держал брата за руку.
Видя, что они немного испуганы, хотя и стараются улыбаться, прачки подбодряли их ласковыми словами.
Подбежав к матери, дети остановились и, все еще держась за руки, подняли белокурые головки.
— Вас прислал папа? — спросила Жервеза.
Но, наклонившись, чтобы завязать Этьену шнурки, она заметила, что у Клода болтается на пальце ключ от комнаты с медным номерком.
— Господи! Ты принес мне ключ? — сказала она с удивлением.
— Зачем это?
Ребенок, увидав на своем пальце ключ, о котором он успел забыть, сразу, казалось, вспомнил, в чем дело, и звонко закричал:
— Папа уехал!
— Он пошел купить что-нибудь к завтраку и послал вас за мной?
Клод поглядывал на брата и колебался, не зная, что сказать.
И вдруг выпалил одним духом:
— Папа уехал… Он соскочил с кровати, он сложил все веши в сундук, и он отнес сундук в фиакр… Он уехал.
Жервеза побледнела и медленно поднялась, сжимая руками щеки и виски, как будто чувствовала, что у нее вот-вот треснет голова. Она не находила слов и тупо бормотала:
— Ах, боже мой!.. Ах, боже мой!.. Ах, боже мой!..
А тем временем г-жа Бош в полном восторге от того, что она оказалась участницей такой истории, выспрашивала малыша:
— Послушай, детка, ты расскажи все по порядку.
Папа запер дверь и велел тебе отнести сюда ключ, ведь так?
— Тут она понизила голос и уже на ухо спросила у Клода: — А в фиакре была дама?
Ребенок опять замялся, а потом снова, с торжествующим видом, повторил свой рассказ:
— Он соскочил с кровати. Он сложил все вещи в сундук и уехал.
Как только г-жа Бош оставила его в покое, он потащил брата к крану. Оба с увлечением стали пускать воду.
Жервеза не могла плакать, она задыхалась.
Закрыв лицо руками, она молча стояла, прислонившись к лохани.
Короткая дрожь сотрясала ее. Время от времени она глубоко вздыхала, еще крепче прижимая кулаки к глазам, как бы стараясь обратиться в ничто, исчезнуть перед ужасом своего одиночества. Ей казалось, что она падает в мрачную пропасть.
— Ну, бросьте, милая, полно, — шептала г-жа Бош.
— Если бы вы знали!
Если бы знали! — сказала, наконец, Жервеза еле слышно.
— Он послал меня утром в ломбард заложить мою шаль и рубашки, чтобы заплатить за этот фиакр…
И она заплакала.