Что бы с вами было, если бы я не взяла вас к себе?
Матушка Купо покачала головой.
Шикарный обед, который закатывали Купо, окончательно настроил ее против Лорилле.
Она любила кухню, любила оживленную болтовню вокруг горшков и кастрюль, любила предпраздничную суматоху, от которой весь дом переворачивается вверх дном.
Впрочем, она и вообще ладила с Жервезой.
Но если в иные дни им случалось слегка повздорить, как это бывает во всех семействах, старуха принималась брюзжать и жаловаться на свою горькую участь, на то, что ей приходится быть в полной зависимости от невестки.
Очевидно, в глубине души она еще хранила нежные чувства к г-же Лорилле: какая ни на есть, а все же родная дочь.
— Что? — продолжала Жервеза. — Небось, у них бы вы так не растолстели!
Там, небось, вы не получали бы ни кофе, ни табаку; там вас не баловали бы… Разве они положили бы на вашу кровать два матраца? Скажите сами…
— Да уж, конечно, нет, — ответила матушка Купо.
— Я нарочно стану около двери, чтобы посмотреть, какие они рожи скорчат, когда войдут.
Рожи супругов Лорилле забавляли их заранее.
Однако стоять сложа руки и любоваться столом не приходилось.
Купо позавтракали поздно, около часа. Вернее, не позавтракали, а слегка закусили колбасой, потому что все три печки были заняты, да и не хотелось пачкать посуду, уже вымытую к обеду.
В четыре часа стряпня была в самом разгаре.
На жаровне, поставленной на полу, у открытого окна, жарился гусь. Он был такой громадный, что едва поместился на противне.
Косоглазая Огюстина сидела на скамеечке и, держа в руке ложку с длинной деревянной ручкой, важно поливала гуся; пламя жаровни ярко освещало ее лицо.
Жервеза возилась с горошком.
Мамаша Купо, вконец захлопотавшаяся со всеми этими яствами, поджидала, когда можно будет поставить разогревать телятину и свинину.
Гости начали собираться с пяти часов.
Первыми явились работницы — Клеманс и г-жа Пютуа, обе разряженные: одна в голубом платье, другая в черном. Клеманс принесла герань, г-жа Пютуа — гелиотроп. Жервеза, заложив за спину испачканные мукою руки, звучно расцеловала обеих.
Вслед за ними вошла Виржини, разодетая как барышня. На ней было муслиновое платье цветочками и шарф на плечах, — она даже надела шляпку, хотя ей надо было всего только перейти через улицу.
Виржини поднесла Жервезе горшочек с красной гвоздикой, обхватила ее своими длинными руками и крепко прижала к сердцу.
Затем появился Бош с горшочком анютиных глазок, г-жа Бош с горшочком резеды и г-жа Лера с лимонным деревцом в горшке, из которого на ее лиловое мериносовое платье сыпалась земля.
Обнявшись и расцеловавшись с Жервезой, все они остались тут же, в комнате, где от трех печек и жаровни стояла такая жара, что можно было задохнуться.
Шипение масла в кастрюлях покрывало все голоса.
Чье-то платье зацепилось за противень с гусем, и поднялась суматоха.
От гуся шел такой вкусный запах, что у всех раздувались ноздри.
Жервеза была очень любезна, благодарила каждого за цветы, а сама, не переставая, размешивала в глубокой тарелке соус к телятине.
Горшки с цветами она ставила в мастерской, на конце стола, не снимая с них высоких бумажных оберток.
Нежный аромат цветов смешивался с кухонным чадом.
— Не помочь ли вам? — спросила Виржини.
— Подумать только, целых три дня вы трудились, чтобы состряпать все это, а мы упишем в один миг.
— Э, — сказала Жервеза, — ничто само собою не делается… Нет, не пачкайте рук!
Видите, все уже готово… Остается только суп…
Все расположились как дома.
Дамы сложили на кровать шали и шляпки и закололи юбки повыше, чтобы не запачкаться.
Бош отправил жену постеречь до обеда дворницкую и, усевшись с Клеманс в угол за печкой, спрашивал, боится ли она щекотки.
Клеманс задыхалась, корчилась и извивалась так, что ее высокая грудь чуть не разрывала корсаж: от одной мысли о щекотке у нее мурашки бегали по всему телу.
Чтобы не мешать стряпне, все прочие дамы тоже вышли в прачечную и расселись вдоль стен, против стола.
Но так как разговор все-таки продолжался через дверь и было плохо слышно, они то и дело выскакивали в заднюю комнату и, громко болтая, окружали Жервезу, которая начинала переговариваться с ними и, увлекшись, застывала на месте с дымящейся ложкой в руке.
Смеялись, отпускали непристойные шутки.
Виржини сказала, что не ела два дня, чтобы не забивать кишки, а Клеманс, любительница непристойностей, выразилась еще крепче: она прочистила себе желудок, как делают англичане.
Бош предложил отличное средство для того, чтобы моментально переваривать пишу — после каждого блюда стискивать себя дверьми. Это тоже практикуется у англичан; так можно, не обременяя желудка, есть двенадцать часов подряд.
Ведь если ты приглашен на обед, то уж надо есть как следует. Этого требует вежливость.
Не собакам же выбрасывать гуся, телятину и свинину.
О, хозяйка может не беспокоиться: подберут все дочиста, так что, пожалуй, завтра и посуду-то мыть не придется.
Казалось, все нарочно приходили вдыхать кухонные запахи, чтобы раздразнить аппетит.
В конце концов дамы расшалились, как девчонки; они хохотали, резвились, толкали друг друга, бегали из комнаты в комнату, так что пол трясся, и поднимали своими юбками такой ветер, что кухонные запахи смешивались в воздухе. Стоял оглушительный шум; смех и крики сливались со стуком косаря, которым мамаша Купо рубила сало.
Гуже показался в дверях как раз в ту минуту, когда все с визгом и хохотом прыгали вокруг.