Теперь, того и гляди, все пригорит, да и гусь мог пережариться.
Жервеза, придя в полное отчаяние, сказала, что надо бы сходить посмотреть, не застрял ли Купо в каком-нибудь кабачке поблизости.
Гуже предложил свои услуги, и она решила пойти вместе с ним; к ним присоединилась Виржинн: она беспокоилась за Пуассона.
Все трое пошли без шляп.
Кузнец был в сюртуке; он вел дам под руку — Жервезу с левой, Виржини с правой стороны. Они заняли втроем весь тротуар. — Я точно корзина с двумя ручками, — сказал Гуже. Эта острота так понравилась, что все трое остановились, покатываясь со смеху.
Заглянули в зеркало колбасной и расхохотались еще пуще.
Гуже был весь в черном, а обе женщины в светлых платьях: портниха в кисейном с набивными розовыми букетами, а прачка — в белом, синими горошинками, перкалевом платье с короткими рукавами и в сером шелковом галстучке. Рядом с кузнецом они казались маленькими пестрыми курочками.
Прохожие оборачивались поглядеть на них: день ведь был будний, а они такие нарядные, свежие, веселые шли, протискиваясь через толпу, которая в этот душный июньский вечер теснилась на тротуарах улицы Пуассонье.
Однако дурачиться было некогда.
Они останавливались у каждого кабачка и заглядывали внутрь, окидывая взором кучки мужчин у прилавка.
Неужели Купо отправился пьянствовать к Триумфальной арке? Вот скотина!
Они обошли уже всю улицу, заглянули во все погребки: и в
«Луковку», славившуюся сливянкой, и к тетушке Баке, торговавшей орлеанским вином по восемь су бутылка, и в
«Бабочку» — кабачок, где вечно толпились возчики, задиристая публика, — нет Купо, да и только!
Тогда они двинулись вниз, к бульвару. Проходя мимо кабачка Франсуа, на углу, Жервеза вдруг вскрикнула.
— Что такое? — спросил Гуже.
Прачка больше не смеялась.
Она была страшно бледна и так взволнована, что еле держалась на ногах.
Виржини сразу поняла все: за столиком у Франсуа сидел Лантье и спокойно обедал.
Женщины потащили Гуже дальше.
— У меня нога подвернулась, — сказала Жервеза, когда к ней вернулся голос.
Наконец они отыскали Купо и Пуассона в «Западне» дяди Коломба, в самом конце улицы.
Пьяницы стояли перед самой стойкой, в толпе других посетителей. Купо, которого они узнали по его серой блузе, что-то кричал, яростно жестикулируя и стуча кулаком по прилавку; бледный Пуассон в старом узком коричневом пальто молча слушал его, теребя то рыжие свои усы, то эспаньолку; сегодня у него был выходной день.
Гуже оставил женщин на улице, а сам вошел и тронул кровельщика за плечо.
Но когда Купо увидел, что перед кабачком стоят Жервеза и Виржини, он рассердился.
С какой стати приперло это бабье?
Опротивели ему юбки. Чего они лезут?
Он с места не тронется, пусть там без него лопают всю эту мерзость, что они настряпали.
Гуже был принужден выпить с ним, чтобы умаслить его, и все-таки Купо минут пять еще топтался перед стойкой просто так, со злости.
Наконец он вышел. — Мне это не нравится, — сказал он жене.
— Я желаю быть свободным.
Поняла?
Жервеза ничего ему не ответила.
Она вся дрожала.
Виржини отправила вперед Гуже и Пуассона. Затем обе женщины пошли рядом с кровельщиком, стараясь отвлечь его внимание и помешать ему увидеть Лантье.
Купо был чуточку взвинчен не столько выпивкой, сколько собственными разглагольствованиями у стойки.
Когда женщины попытались было перетащить его на левую сторону улицы, он оттолкнул их и нарочно пошел по правой.
Они испуганно побежали следом, стараясь заслонить от него дверь кабачка.
Но Купо, очевидно, уже знал, кто сидит у Франсуа.
Жервезу охватил ужас, когда он вдруг заговорил:
— Да, да, милочка! Тут сидит наш старый знакомый.
Не считай меня, пожалуйста, за дурачка… Знаю я, зачем ты тут шляешься, кому ты глазки строишь!
И Купо загнул крепкое словцо.
Для кого это она шныряет тут и вертит хвостом, для кого она расфрантилась и напудрилась, — для мужа или для своего хахаля?
Потом он внезапно рассердился на Лантье; дикая ярость охватила его.
Ах, разбойкик!
Ах, гадина!
Нет, он отсюда не сдвинется, пока не распорет ему брюхо, не выпотрошит его, как кролика! Посмотрим, кто из них здесь останется!
Лантье делал вид, что все это к нему не относится, и спокойно продолжал уписывать телятину со щавелем.
Начала собираться толпа.