Наконец Виржини удалось увести Купо; как только свернули за угол, он сразу успокоился.
Тем не менее они вернулись в прачечную отнюдь не такие веселые, как ушли.
Гости, толпившиеся вокруг стола, уныло ждали.
Кровельщик поздоровался со всеми и церемонно раскланялся с дамами.
Подавленная и расстроенная, говоря вполголоса, Жервеза усаживала гостей.
Вдруг она заметила, что из-за отсутствия г-жи Гуже прибор около г-жи Лорилле остался незанятым.
— Нас тринадцать, — взволнованно сказала Жервеза. Она увидела в этом новое доказательство того, что ей грозит какое-то несчастье. Она уже давно предчувствовала его.
Усевшиеся было дамы сердито и испуганно встали.
Г-жа Пютуа решала уйти: этим шутить нельзя! Да и все равно она не сможет есть: ей кусок в глотку не полезет!
Но Бош только посмеивался: по его мнению, тринадцать лучше, чем четырнадцать. Больше достанется на долю каждого, только и всего!
— Постойте, — сказала Жервеза.
— Это можно уладить.
Она выбежала на тротуар и кликнула дядю Брю, переходившего как раз в эту минуту улицу.
Сгорбленный старик-маляр вошел и остановился, молча и неуклюже топчась на месте.
— Садитесь, голубчик, — сказала прачка.
— Хотите пообедать с нами?
Дядя Брю просто кивнул головой.
Конечно, он хочет. Почему же ему не хотеть?
— Чем он хуже других? — сказала Жервеза, понизив голос, — Ему не часто приходится есть досыта.
Пусть, по крайней мере, хоть разок попирует… Теперь нам не будет совестно наедаться.
Гуже был так тронут, что у него даже слезы выступили на глазах.
Все прочие тоже расчувствовались, хвалили Жервезу и говорили, что этот поступок принесет счастье.
Только г-жа Лорилле, казалось, явно была недовольна соседством старика: она отодвигалась от него, брезгливо косясь на его корявые руки, на заштопанную полинявшую блузу.
Дядя Брю сидел, понурив голову; особенно смущала его салфетка, лежавшая перед ним на тарелке.
В конце концов он снял ее и осторожно положил на краешек стола: ему и в голову не пришло развернуть ее у себя на коленях.
Жервеза разлила суп с лапшой, и гости уже взялись было за ложки, как вдруг Виржини заметила, что Купо снова исчез.
Неужели он опять удрал к дяде Коломбу!
На этот раз вся компания возмутилась.
Никто за ним не побежит. Не хочет есть, так пусть торчит на улице. Тем хуже для него! Суп уже был съеден, ложки уже скребли по дну тарелок, когда Купо вернулся; в одной руке он держал горшочек с левкоем, в другой — горшочек с бальзамином.
Все захлопали в ладоши.
Купо галантно поставил цветы по обе стороны бокала Жервезы, наклонился к ней, поцеловал и сказал:
— Я совсем было и забыл про тебя, милочка… Ну, ничего. Лишь бы любить друг друга, а в особенности в такой день.
— Вот сегодня господин Купо прямо душка, — шепнула Клеманс на ухо Бошу.
— Он выпил как раз столько, чтобы быть любезным.
Галантность хозяина восстановила общее веселье, которое, казалось, было под угрозой.
Успокоившаяся Жервеза снова просияла.
Гости покончили с супом.
По столу заходили бутылки, и все выпили по первому стаканчику — по глоточку крепкого винца, чтобы протолкнуть лапшу в желудок.
Из соседней комнаты доносились детские голоса.
Там собрались Этьен, Нана, Полина и маленький Виктор Фоконье.
После некоторых колебаний их все-таки удалось усадить вчетвером за отдельный стол, взяв с них обещание, что они будут хорошо вести себя.
Косоглазая Огюстина присматривала за печками и ела, сидя на корточках.
— Мама, мама! — закричала вдруг Нана.
— Огюстина макает хлеб в подливку.
Жервеза прибежала и застала Огюстину на месте преступления: та старалась поскорее проглотить кусок булки, обмакнутый в кипящий гусиный жир, и чуть не обожгла себе рот.
Жервеза надавала ей оплеух, потому что эта паршивая девчонка тут же начала врать и отнекиваться.
Когда после вареного мяса на стол было подано телячье рагу в салатнике (у Купо не было достаточно большого блюда), по лицам гостей пробежала улыбка.
— Дело принимает серьезный оборот, — объявил Пуассон, вообще не отличавшийся разговорчивостью.
Было половина восьмого.
Дверь прачечной закрыли, чтобы не подглядывали соседи. А то часовщик напротив с такою жадностью пялил глаза на обедающих, будто готов был вырвать у них куски изо рта; просто невозможно было есть спокойно.