Опущенные занавески не отбрасывали ни малейшей тени, сквозь них проникал ровный белый свет; он озарял стол, приборы, которые пока еще стояли в полном порядке, цветочные горшки в высоких бумажных обертках. Это бледное, мягкое освещение придавало обществу какой-то особенно достойный вид.
Виржини удачно выразилась; она оглядела комнату с запертыми дверьми, с окнами, задернутыми кисейными занавесками, и сказала: «Ах, до чего здесь уютно!»
Когда по улице проезжала телега, стаканы на столе подскакивали и дребезжали, а дамам приходилось кричать наравне с мужчинами.
Впрочем, гости говорили мало, держали себя чинно и оказывали друг другу всяческие любезности.
Все были одеты парадно, только Купо сидел в простой блузе, — он говорил, что с друзьями стесняться нечего и что для рабочего блуза — это почетный наряд.
Дамы были туго затянуты в корсеты и сильно напомажены, — волосы у них так и сверкали. Мужчины, боясь испачкать сюртуки, сидели, далеко отодвинувшись от стола, выпятив грудь и растопырив локти.
Ах, черт побери!
Как быстро исчезла телятина!
Да, если гости говорили мало, то жевали здорово!
Салатник переходил из рук в руки и пустел на глазах. В густой, желтый, дрожащий, как желе, соус была воткнута ложка.
Гости выдавливали из него куски телятины, отыскивали в нем грибки.
Большие караваи хлеба у стенки позади стола прямо таяли.
Громкое чавканье прерывалось только постукиваньем стаканов о стол.
Соус был немного пересолен, и, чтобы залить эту предательскую телятину, которая, словно сливки, сама шла в горло и зажигала пожар в желудке, потребовалось четыре литра вина.
Не успели еще и дух перевести, как появилась свинина на глубоком блюде, окруженная облаком пара, обложенная огромными круглыми картофелинами.
Все так и вскрикнули.
Вот это здорово!
Ловко придумано!
Лакомое кушанье!
Все — будто ничего не ели — с аппетитом поглядывали на свинину и вытирали ножи кусочками хлеба, чтобы быть наготове.
Когда блюдо обошло весь стол, гости стали подталкивать друг друга локтем и переговариваться с набитыми ртами.
Вот так свинина! Чистое масло!
А до чего нежная, сытная! Прямо слышишь, как она скользит там, в кишках, как она спускается чуть не до самых сапог!
А картофель-то! Совсем сахарный!
Нельзя сказать, чтобы свинина была пересолена, но все-таки и ее пришлось щедро заливать вином: картофель требует поливки.
Раскупорили еще четыре бутылки.
Тарелки были так подчищены, что их даже не пришлось менять, когда подали горошек с салом.
О, зелень совсем пустое дело!
Горошек уписывали шутя, глотали полными ложками.
Это просто лакомство — дамское угощение. Самое лучшее в этом кушанье — пригоревшие кусочки сала, пахнущие лошадиным копытом.
Для горошка оказалось достаточно двух бутылок.
— Мама, мама! — закричала вдруг Нана.
— Огюстина лезет руками в мою тарелку!
— Отстань! Тресни ее хорошенько! — ответила Жервеза, уписывая горошек.
В соседней комнате, за детским столом, Нана разыгрывала хозяйку. Ока села рядом с Виктором, а своего брата Этьена усадила подле маленькой Полины. Дети играли в больших и изображали две супружеские пары на пикнике.
Сначала Нана любезно улыбалась, как настоящая взрослая хозяйка, и очень мило потчевала гостей, но в конце концов не выдержала роли: она ужасно любила шкварки и захватила себе все, что были в горошке.
Тут косоглазая Огюстина, все время вертевшаяся около детей, и запустила лапу в ее тарелку под предлогом, что нужно разделить шкварки поровну.
Взбешенная Нана укусила се за руку.
— Ну, постой же, — бормотала Огюстина.
— Я расскажу матери, как ты после жаркого велела Виктору поцеловать тебя.
Но тут в комнату вошли Жервеза и мамаша Купо (они явились за гусем), и все снова пришло в порядок.
За большим столом гости с трудом переводили дух, откинувшись на спинки стульев.
Мужчины расстегивали жилеты, женщины вытирали лица салфетками.
Это было нечто вроде перерыва; только некоторые из гостей, сами того не замечая, продолжали жевать хлеб.
Остальные отдыхали в ожидании следующего блюда, давая пище хорошенько улечься в желудке.
Стемнело. За окнами наплывал грязноватый, пепельно-серый сумрак.
Огюстина поставила на обоих концах стола по зажженной лампе, и яркий свет озарил стоявшие в беспорядке приборы, грязные тарелки и вилки, залитую вином и усеянную крошками скатерть; воздух был насыщен пряным, удушливым запахом.
Все то и дело поворачивались к кухне, откуда и доносился этот особенный аромат.
— Может быть, помочь вам? — крикнула Виржини.
Она встала и перешла в заднюю комнату.