За ней, одна за другой, поднялись и остальные женщины.
Они окружили противень и с глубоким интересом наблюдали, как Жервеза и мамаша Купо возятся с гусем.
Потом раздались восклицания, шум, топот и надо всем этим радостный детский визг.
Показалось торжественное шествие.
Жервеза несла гуся, держа блюдо в вытянутых руках, ее потное лицо расплылось в безмолвной, сияющей улыбке; за ней с такими же сияющими улыбками, шествовали остальные женщины; позади всех, широко раскрыв глаза, шла Нана; она вытягивала шею и приподнималась на цыпочки, чтобы лучше видеть.
Когда огромный, золотистый, истекающий соком гусь был водружен на стол, за него не сразу принялись.
Наступило молчание: почтительное изумление разом прекратило все разговоры.
Все переглядывались, покачивали головами, подмигивали друг другу, указывая на гуся.
Ну и чудище!
Вот это гусыня! Глядите, какие ноги! А брюхо-то какое!
— Да, видно, не штукатуркой кормили, — сказал Бош.
Начались разговоры; Жервеза сообщила подробности: это была лучшая птица, какая только нашлась у торговца живностью в предместье Пуассоньер; ее свесили у угольщика, и в ней оказалось больше пяти кило; целая мерка угля ушла на то, чтобы изжарить гуся, из него вытопилось целых три чашки жира.
Виржини, перебив Жервезу, стала рассказывать, что она видела гуся еще не зажаренным: его можно было сырым съесть, говорила она, — такая у него была нежная и белая кожа, совсем как у блондинки.
Гости улыбались и глядели на гуся с такой нескрываемой жадностью, что даже губы у них отвисли.
Только у супругов Лорилле физиономии кривились от зависти, что Хромуша подает такого роскошного гуся.
— Ну хорошо, но ведь нельзя же все-таки есть его целиком, — сказала наконец Жервеза.
— Кто будет резать?
Нет, нет, только не я!
Он слишком велик, я и взяться боюсь.
Купо предложил свои услуги.
Господи! Это вовсе не трудно.
Ухватиться за него покрепче да и разорвать на части. Как ни накромсай, все равно вкусно будет.
Но все запротестовали и силой выхватили кухонный нож из рук кровельщика: этак из гуся кашу сделать можно. С минуту отыскивали, кому бы поручить это дело.
Наконец г-жа Лера сказала сладким голосом:
— Послушайте, этим делом должен заняться господин Пуассон… Ну, конечно, господин Пуассон.
И так как общество, по-видимому, недоумевало, она прибавила еще более льстиво:
— Разумеется, — ведь господин Пуассон привык действовать оружием.
И она протянула полицейскому большой нож.
Все одобрительно улыбнулись.
Пуассон поклонился и, круто, по-военному, повернувшись, придвинул к себе гуся. Его соседки, Жервеза и г-жа Бош, отодвинулись, чтобы не мешать. Он резал медленно, широкими движениями, уставившись на гуся, точно желая пригвоздить его к блюду.
Когда он вонзил нож в спину птицы и затрещали кости, Лорилле воскликнул в порыве патриотизма:
— Вот если б это был казак!
— А вы дрались с казаками, господин Пуассон? — спросила г-жа Бош.
— Нет, только с бедуинами, — ответил полицейский, отделяя крыло.
— Казаков теперь больше нет.
Наступило глубокое молчание.
Все шеи вытянулись, глаза пристально следили за движением ножа.
Пуассон подготавливал сюрприз.
Он изо всех сил двинул ножом последний раз — задняя часть птицы отделилась и встала торчком, гузкой кверху: это должно было изображать епископскую митру.
Все пришли в полный восторг.
Так увеселять общество может только старый вояка! Тем временем из гусиного зада целым потоком хлынул сок. Бош тотчас же сострил. — Я б не отказался, если бы все эти благовония попали мне в рот, — буркнул он. — Фу, гадость! — воскликнули дамы. — Как не стыдно говорить такие мерзости. — Нет, до чего отвратительный человек, — вскричала г-жа Бош, взбесившаяся пуще всех. — Замолчи сейчас же… Он у кого хочешь аппетит отобьет, будь то хоть полк солдат. И все это для того, чтобы самому больше осталось. Среди общего гвалта Клеманс настойчиво твердила: — Господин Пуассон, а господин Пуассон… Послушайте, оставьте мне гузку… — Дорогая моя, гузка принадлежит вам по праву, — сказала г-жа Лера с обычным своим загадочно двусмысленным видом.
Наконец гусь был разрезан. Г-н Пуассон дал компании полюбоваться епископской митрой и затем разложил куски на блюде. Можно было приступать.
Но дамы жаловались на нестерпимую жару и уже начинали расстегивать платья. Тогда Купо настежь распахнул дверь на улицу, заявив, что у себя дома стесняться нечего, — ведь он угощает соседей. Пирушка продолжалась под грохот экипажей, уличный шум и топот прохожих по тротуару.
Теперь челюсти отдохнули, в желудках снова очистилось место, — можно было продолжать обед. На гуся накинулись с каким-то остервенением.
Шутник Бош заявил, что пока он ждал и смотрел, как режут гуся, телятина и свинина спустились у него в самые икры.
Ну, и объедались же! То есть никто из всей компании не помнил, чтобы ему когда-нибудь приходилось до такой степени набить себе желудок.
Отяжелевшая Жервеза сидела, всем телом опершись на локти, и уплетала огромные куски белого мяса: она ела молча, чтобы не терять ни секунды времени, ей только было немного стыдно и неприятно, что Гуже видит, какая она обжора.
Но Гуже и сам ел слишком усердно, чтобы заметить, как она раскраснелась от еды.
К тому же, несмотря на то, что она так жадно ела, она была по-прежнему все такой же милой и доброй.
Она ела молча, но не забывала заботиться о дяде Брю, — то и дело она отрывалась от еды, чтобы положить ему на тарелку вкусный кусочек.