Вспомнив о ломбарде, она только теперь поняла истинный смысл утренней сцены и разразилась рыданиями. Так вот зачем он послал ее в ломбард!..
Эта гнусная уловка Лантье наполнила ее душу нестерпимой горечью и терзала больше всего.
Слезы, которые уже давно душили ее, вдруг обильно потекли по лицу; она смахивала их мокрыми руками, ей даже не приходило в голову вынуть платок.
— Да образумьтесь же вы, придите в себя, на вас смотрят, — повторяла г-жа Бош, суетясь около нее.
— Стоит ли так убиваться из-за мужчины!
Значит, вы все еще любите его, бедняжечка вы моя?
А ведь вот только что вы так возмущались им! И вот вы плачете, раздираете себе из-за него сердце… Господи, какие мы глупые!
— Потом она начала проявлять материнские чувства: — И такая хорошенькая женщина, как вы!
Да разве можно?..
Я думаю, теперь уже надо рассказать вам все, верно?
Ну, вот!
Когда я подошла к вашему окошку, я уже подозревала… Вы только представьте себе: сегодня ночью, когда Ад ель возвращалась домой, я услышала, кроме ее шагов, еще какие-то мужские.
Я, конечно, выглянула на лестницу, чтобы узнать, кто это.
Чужой мужчина был уже на третьем этаже, но я сразу узнала сюртук господина Лантье.
Бош сторожил утром лестницу и видел, как он совершенно спокойно уходил… Он спал с Аделью, понимаете?
У Виржини уже есть любовник: она ходит к нему два раза в неделю.
Но ведь это в конце концов просто нечистоплотно! У них одна комната и одна постель, и я, право, не понимаю, где могла спать Виржини.
Она на минуту остановилась, оглянулась и снова заговорила своим грубым, глухим голосом:
— Вы плачете, а эта злюка смеется там над вами.
Головой ручаюсь, что ее стирка только для отвода глаз… Она устроила ту парочку и пришла сюда, чтобы рассказать им, что с вами было, когда вы узнали…
Жервеза отняла руки от лица и посмотрела.
Виржини стояла с тремя или четырьмя женщинами и, пристально глядя на нее, тихо рассказывала им что-то. Неистовая ярость охватила Жервезу.
Вытянув руки, она принялась шарить по полу, топчась на месте и дрожа всем телом; потом сделала шаг, другой, натолкнулась на полное ведро, схватила его обеими руками и выплеснула со всего маху.
— Ах, стерва! — закричала долговязая Виржини.
Она отскочила назад: вода попала ей только на ноги.
Прачки, взволнованные слезами Жервезы, уже толпились кругом: им не терпелось посмотреть на драку.
Те, которые только что сидели и жевали, взобрались на лохани, другие сбегались, размахивая мыльными руками.
Образовался круг.
— Ах, стерва! — повторяла Виржини.
— Да она взбесилась!
Жервеза стояла с искаженным лицом, выдвинув вперед подбородок, и ничего не отвечала. Она еще не владела искусством парижской брани.
А Виржини продолжала орать:
— Вот дрянь-то!
Ей надоело таскаться по провинции! Она там с двенадцати лет путалась с каждым солдатом! Подстилка солдатская!
Она и ногу там потеряла!..
Смотрите, у нее нога совсем отгнила!..
Раздался смех.
Ободренная успехом, Виржини подошла на два шага, выпрямилась и заорала еще громче:
— Ну, подходи, что ли! Посмотришь, как я тебя отделаю!
Смотри, лучше не надоедай нам!
Шкура! Я ее хорошо знаю.
Пусть она только тронет меня, я ей задам! Пусть она скажет, что я ей сделала… Говори, рожа, что я тебе сделала?
— Не разговаривайте много, — бормотала Жервеза.
— Вы отлично знаете… Моего мужа видели вчера вечером… Замолчите, иначе я вас сейчас задушу.
— Ее мужа!
Да она смеется, что ли? Муж!..
Как будто у таких бывают мужья!
Я не виновата, что он тебя бросил.
Может быть, я украла его у тебя? Пусть меня обыщут!..
Если хочешь знать, ты ему отравляла жизнь! Он был слишком хорош для тебя!..