Г-жа Лера кончила последний куплет.
Все дамы, свертывая платки, повторяли хором:
Господь с небес на сироту взирает, Господь ему останется отцом.
Г-жа Лера уселась, делая вид, что она совсем разбита. Все стали выражать ей свое восхищение.
Она попросила, чтобы ей дали чего-нибудь выпить, говоря, что она вкладывает в эту песню слишком много чувства и даже боится, как бы у нее не оборвался какой-нибудь нерв.
Между тем вся компания уставилась на Лантье, который спокойно уселся рядом с Купо и принялся уплетать оставшийся кусок торта, обмакивая его в вино.
Никто, кроме Виржини и г-жи Бош, не знал его; Лорилле чуяли, что тут что-то неладно, но не понимали, в чем дело, и на всякий случай приняли обиженный вид.
Гуже, заметивший волнение Жервезы, искоса поглядывал на нового гостя.
Наступило неловкое молчание. — Это наш друг, — просто сказал Купо и, повернувшись к жене, прибавил: — Поди похлопочи… Может, там еще кофе не остыл.
Жервеза с кротким и тупым видом смотрела то на того, то на другого.
В первую минуту, когда муж втолкнул в комнату ее бывшего любовника, она невольно схватилась за голову, как во время грозы, при раскатах грома.
Ей это казалось совершенно немыслимым; стены должны были рухнуть и раздавить всех присутствующих.
Потом, видя, что соперники вполне спокойно сидят рядышком и что даже кисейные занавески не шелохнулись, — она вдруг сразу решила, что так оно и должно быть. Ей было немножко не по себе от гуся. Нет, в самом деле, она объелась, и это мешает ей думать.
Какая-то блаженная истома овладела ею, она сидела, навалившись на стол, и ей хотелось только одного: чтобы ее не трогали.
Ах, господи! Чего волноваться, если другие относятся к этому совсем спокойно и все как-то само собой улаживается к общему благополучию.
Она встала поглядеть, не осталось ли кофе.
В задней комнате дети уже спали.
Косоглазая Огюстина совсем их запугала. Она таскала у них клубнику с тарелок, а сама стращала их разными ужасами.
Теперь ее ужасно тошнило. Она сидела скорчившись на скамеечке, бледная как смерть, и ни слова не говорила.
Толстая Полина спала, положив голову на плечо Этьена, который и сам заснул, прикорнув к столу.
Нана сидела на кровати, прижавшись к Виктору и обняв его за шею. Она повторяла сквозь сон слабым и жалобным голосом:
— Мама, мне больно… Мама, мне больно…
— Еще бы! — пробормотала Огюстина. — Они совсем пьяные… Пили, как большие. И голова ее бессильно свесилась набок.
Увидев Этьена, Жервеза почувствовала, как ее снова кольнуло в сердце.
У нее сдавило горло при мысли, что отец ее мальчика тут же, в соседней комнате, ест торт и даже не выражает желания увидеть сына Она готова была разбудить Этьена и на руках принести его к отцу.
Но потом решила, что так оно спокойнее, что и так все отлично устраивается.
К тому же было бы неприлично расстраивать конец обеда.
Она вернулась с кофейником и налила Лантье стакан кофе. А он, казалось, не обращал на нее никакого внимания.
— Ну, теперь моя очередь, — заплетающимся языком пробормотал Купо.
— Меня приберегли на закуску… Ну, ладно, я вам спою
«Не ребенок, а свинья».
— Да, да!
«Не ребенок, а свинья»! — закричали все.
Гвалт возобновился, Лантье был забыт.
Дамы приготовили ножи и стаканы, чтобы аккомпанировать припеву.
Все заранее смеялись, глядя на кровельщика, который с залихватским видом переминался с ноги на ногу и вдруг затянул песенку сиплым старушечьим голосом:
Утром встала — что за штука?
Так и ломит и трясет!
Посылаю в город внука:
Пусть бутылочку возьмет.
Битый час он пропадает;
А вернулся — вижу я:
Полбутылки не хватает…
Не ребенок, а свинья!
И, постукивая ножами по стаканам, дамы, среди громовых раскатов дружного хохота, подхватили припев:
Не ребенок, а свинья!
Не ребенок, а свинья!
Теперь вся улица Гут-д'Ор приняла участие в пении.
Весь квартал припевал:
«Не ребенок, а свинья!»