На той стороне улицы молодцы из бакалейной, часовщик, зеленщица и хозяйка харчевни, стоя на тротуаре, подтягивали припев и в шутку угощали друг друга затрещинами.
Казалось, вся улица была пьяна от винных паров, вырывавшихся из дверей прачечной, у прохожих сами собой заплетались ноги.
А в прачечной уж давно все были пьяным-пьяны. Хмельной угар нарастал понемножку, мало-помалу, начиная с первого стаканчика, выпитого после супа, а теперь в мутно-рыжем свете коптящих ламп эта обожравшаяся, перепившаяся компания оглашала улицу таким неистовым ревом, что в нем тонул грохот запоздавших экипажей.
Двое постовых испугались: уж не начинается ли восстание, — они прибежали на шум, но, увидев Пуассона, раскланялись с понимающим видом и удалились, — медленно шагая рядышком вдоль темной вереницы домов.
А Купо затягивал новый куплет:
Я гуляла близ Виллета,
А со мной гулял мой внук,
И зашли мы с ним к Тинетту:
Золотарь — мой старый друг.
Он со мною заболтался,
Обернулась — вяжу я:
В бочку внук к нему забрался!
Не ребенок, а свинья!
Не ребенок, а свинья!
И тут уж они так гаркнули, что, казалось, дом рушится; гул пронесся в теплом тихом ночном воздухе, и горланы зааплодировали сами себе, потому что громче гаркнуть было невозможно.
Никто из присутствовавших не мог впоследствии припомнить, чем кончилась пирушка.
Должно быть, разошлись очень поздно, так как на улице не было уже ни души.
Вот и все. А впрочем, может быть, они еще и плясали вокруг стола все вместе, взявшись за руки и притоптывая.
Все это тонуло в каком-то желтом тумане, в котором вдруг выплывали красные ощерившиеся рожи, прыгавшие перед глазами.
Под конец, наверно, пили «французскую смесь», и не исключена возможность, что кто-то шутки ради подсыпал в нее соли.
Дети, повидимому, сами разделись и улеглись.
Наутро г-жа Бош хвастала, что, поймав Боша в уголку с угольщицей, закатила ему пару оплеух. Но Бош ничего не помнил и уверял, что это враки.
Зато все говорили, что Клеманс вела себя непристойно, — решительно, эту девку никуда нельзя приглашать: во-первых, она то и дело приподнимала юбку, а затем ее стошнило, и она испортила кисейную занавеску.
Мужчины — те по крайней мере хоть выходили на улицу. Лорилле и Пуассон, почувствовав, что их мутит, прошли даже до самой колбасной.
Хорошее воспитание всегда скажется.
Вот, например, дамы — г-жа Пютуа, г-жа Лера и Виржини, — когда им стало плохо от жары, просто ушли в заднюю комнату и сняли там корсеты. Виржини даже прилегла на минуту на кровать, чтобы избежать дурных последствий.
А потом компания как-то растаяла, расплылась; гости исчезали один за другим. Они провожали друг друга и то. нули в непроглядной темноте улицы, под звуки ожесточенного спора супругов Лорилле и упорные, заунывные «тру ля-ля, тру ля-ля» дяди Брю.
Жервезе помнилось, что Гуже, уходя, разрыдался. Купо все пел. Лантье, должно быть, оставался до самого конца.
Жервеза как будто даже чувствовала на своих волосах чье-то дыхание, но не могла с уверенностью сказать, было ли это дыхание Лантье или просто теплый ночной воздух.
Так как г-жа Лера не хотела возвращаться ночью в Батиньоль, ее устроили в прачечной, — отодвинули стол и положили на пол тюфяк, снятый с одной из кроватей.
Там она и заснула посреди объедков.
И всю ночь, пока Купо спали тяжелым, хмельным сном, соседская кошка, забравшаяся в открытое окно, доедала остатки гуся. Косточки тихо похрустывали на ее острых зубах.
VIII
В следующую субботу Купо не пришел домой обедать, а вернулся только к десяти часам и притащил с собой Лантье.
Они с ним у Тома на Монмартре ели бараньи ножки.
— Не ворчи, хозяйка, — сказал кровельщик.
— Сама видишь, мы в порядке… О, с ним опасаться нечего: он худому не научит.
И Купо рассказал, как они встретились на улице Рошешуар.
После обеда Лантье отказался выпить с ним в кафе
«Черный Шарик», сказав, что когда человек женат на хорошей и честной женщине, нечего ему шляться по кабакам.
Жервеза слушала мужа, слегка улыбаясь.
Нет, конечно, она и не думала ворчать; она только ужасно смутилась.
После пирушки она со дня на день ждала, что вот-вот увидит своего бывшего любовника, но неожиданное появление обоих мужчин в такой поздний час, когда она обычно уже ложилась спать, застало ее врасплох.
Она дрожащими руками поправила сбившуюся на шею прическу.
— Ты понимаешь, — продолжал Купо, — раз уж он такой щепетильный, что даже от угощения отказался, ты должна поднести нам по рюмочке.
Честное слово!
Работницы давно уже ушли.
Мамаша Купо и Нана только что легли спать.
Жервеза совсем было собралась закрыть ставни, когда вошли мужчины. Она вышла из комнаты, не затворив за собою дверь, достала стаканы и бутылку с остатками коньяка и поставила их на стол.
Лантье не садился и избегал обращаться к Жервезе прямо.