Но когда она стала наливать коньяк, он воскликнул:
— Только, пожалуйста, одну капельку, сударыня, прошу вас!
Купо посмотрел на них и решил объясниться начистоту.
Ну, чего они ломаются?
Что было, то прошло и быльем поросло.
Нельзя же злиться друг на друга целые десять лет!
Этак пришлось бы рассориться со всем миром.
Нет, он говорит от чистого сердца, он знает, с кем имеет дело: перед ним честная женщина и честный парень, — друзья его, да!
И он спокоен, он знает, что они не обманут его.
— Ну разумеется… разумеется… — повторяла Жервеза, опустив глаза и сама не понимая, что говорит.
— Вы теперь для меня сестра, да, только сестра, — пробормотал в свою очередь Лантье.
— Так подайте же, черт возьми, друг другу руки! — воскликнул Купо. — И начхать нам на буржуа!
Когда у меня на душе хорошо, — я чувствую себя лучше всякого миллионера.
По-моему, дружба — первое дело, потому что дружба — это дружба, и выше ничего не может быть.
Купо с таким волнением колотил себя в грудь кулаком, что Жервезе и Лантье пришлось успокаивать его.
Все трое молча чокнулись и выпили.
На пирушке Жервеза видела Лантье в каком-то тумане; теперь она могла внимательно рассмотреть его.
Он потолстел, разжирел, отъелся. При его маленьком росте, руки и ноги казались слишком грузными.
Лицо его оплыло от праздней жизни, но, несмотря на некоторую одутловатость, все-таки еще было красиво.
Благодаря тонким усикам, которые он по-прежнему заботливо холил, он не казался старше своего возраста — ему было тридцать пять лет.
В тот вечер Лантье был одет по-городски: на нем были серые брюки, синее пальто, котелок и даже часы с серебряной цепочкой, на которой болталось колечко, — чья-то память.
— Ну, я ухожу, — сказал Лантье, — я чертовски засиделся.
Он уже вышел на улицу, когда кровельщик окликнул его и взял с него обещание наведываться к ним.
Жервеза незаметно выскользнула в другую комнату и вернулась, толкая перед собой заспанного Этьена.
Мальчик был в одной рубашке; он улыбался и протирал глаза, но, увидев Лантье, сразу задрожал и остановился, смущенно и беспокойно поглядывая то на мать, то на Купо.
— Ты узнаешь гостя? — спросил Купо.
Мальчик молча опустил голову.
Потом легким движением дал понять, что узнает.
— Ну, так поцелуй его, не валяй дурака.
Лантье спокойно и важно ждал.
Когда Этьен решился, наконец, подойти, он наклонился, подставил мальчику щеку и сам звучно поцеловал его в лоб.
Только тогда сын осмелился взглянуть на отца. Но тут он внезапно разразился рыданиями и, как сумасшедший, бросился из комнаты. Купо крикнул ему вслед, что он дикарь.
— Это он разволновался, — сказала Жервеза; она и сама была бледна и взволнованна.
— Да вообще-то он кроткий и смирный мальчик, — сказал Купо.
— Я его здорово воспитал, вот увидите… Он еще привыкнет к вам.
Ему пора знакомиться с людьми… Хотя бы ради этого мальчика нам не следует ссориться.
Давным-давно надо бы помириться.
Я скорее дам отрубить себе голову, чем помешаю отцу видеться с ребенком.
И Купо предложил допить коньяк.
Все трое снова чокнулись.
Лантье ничему не удивлялся и был невозмутим.
Перед уходом, желая проявить любезность, он помог закрыть ставии в прачечной.
Потом похлопал руками, отряхивая с них пыль, и пожелал супругам спокойной ночи.
— Ну, приятных снов. Спите спокойно.
Может быть, я еще успею захватить омнибус… Я зайду к вам на днях.
С этого вечера Лантье стал частенько захаживать на улицу Гут-д'Ор.
Он являлся, когда кровельщик бывал дома, и еще с порога осведомлялся о нем, подчеркивая, что приходит исключительно ради него.
Всегда в пальто, всегда чисто выбритый и гладко причесанный, Лантье усаживался около витрины и с видом благовоспитанного человека заводил учтивый разговор.
Купо мало-помалу узнали подробности его жизни за последние восемь лет.
Одно время Лантье заведовал шляпной фабрикой. Когда его спрашивали, почему он бросил это дело, он туманно распространялся о плутнях земляка-компаньона, большой руки негодяя, якобы спустившего все заведение с женщинами.