- Да, сэр.
- Тогда все понятно.
Так вот, вы дали мне слово держать в тайне те сведения, которые я вам сообщу.
Сведения эти будут, конечно, весьма скупые.
Но кое-какими интересными данными я с вами поделюсь.
Вы, вероятно, знаете, что два года назад я совершил путешествие по Южной Америке - путешествие, которое войдет в золотой фонд мировой науки.
Целью его было проверить некоторые выводы Уоллеса и Бейтса, а это можно было сделать только на месте, в тех же условиях, в каких они проводили свои наблюдения.
Если б результаты моего путешествия лишь этим и ограничились, все равно они были бы достойны всяческого внимания, но тут произошло одно непредвиденное обстоятельство, которое заставило меня направить свои исследования по совершенно иному пути.
Вам, вероятно, известно- впрочем, кто знает: в наш век невежества ничему не удивляешься, - что некоторые места, по которым протекает река Амазонка, исследованы не полностью и что в нее впадает множество притоков, до сих пор не нанесенных на карту.
Вот я и поставил перед собой задачу посетить эти малоизвестные места и обследовать их фауну, и это дало мне в руки столько материала, что его хватит на несколько глав того огромного, монументального труда по зоологии, который послужит оправданием всей моей жизни.
Закончив экспедицию, я возвращался домой, и на обратном пути мне пришлось заночевать в маленьком индейском поселке, недалеко от того места, где в Амазонку впадает один из ее притоков - о названии и географическом положении этого притока я умолчу.
В поселке жили индейцы племени кукама- мирный, но уже вырождающийся народ, умственный уровень которого вряд ли поднимается над уровнем среднего лондонца...
Я вылечил нескольких тамошних жителей еще в первый свой приезд, когда поднимался вверх по реке, и вообще произвел на индейцев сильное впечатление, поэтому не удивительно, что меня ждали там.
Они сразу же стали объяснять мне знаками, что в поселке есть человек, который нуждается в моей помощи, и я последовал за их вождем в одну из хижин.
Войдя туда, я убедился, что страждущий, которому требовалась помощь, только что испустил дух.
К моему удивлению, он оказался не индейцем, а белым, белейшим из белых, если можно так выразиться, ибо у него были совсем светлые волосы и все характерные признаки альбиноса.
От его одежды остались одни лохмотья, страшно исхудавшее тело свидетельствовало о долгих лишениях.
Насколько я мог понять индейцев, они никогда раньше не видели этого человека; он пришел в поселок из лесной чащи, один, без спутников, и еле держался на ногах от слабости.
Вещевой мешок незнакомца лежал рядом с ним, и я обследовал его содержимое.
Внутри был вшит ярлычок с именем и адресом владельца: "Мепл-Уайт, Лейк-Авеню, Детройт, штат Мичиган..
Перед этим именем я всегда готов обнажить голову.
Не будет преувеличением сказать, что, когда важность сделанного мною открытия получит общее признание, его имя будет стоять рядом с моим.
Содержимое мешка ясно говорило о том, что Мепл-Уайт был художником и поэтом, отправившимся на поиски новых ярких впечатлений.
Там были черновики стихов.
Я не считаю себя знатоком в этой области, но мне кажется, что они оставляют желать лучшего.
Кроме того, я нашел в мешке довольно посредственные речные пейзажи, ящик с красками, коробку пастельных карандашей, кисти, вот эту изогнутую кость, что лежит на чернильнице, том Бекстера
"Мотыльки и бабочки., дешевенький револьвер и несколько патронов к нему.
Предметы личного обихода он, по-видимому, растерял за время своих странствований, а может, их у него совсем не было.
Никакого другого имущества у этого странного представителя американской богемы в наличии не оказалось.
Я уже собрался уходить, как вдруг заметил, что из кармана его рваной куртки что-то торчит.
Это был альбом для этюдов - вот он, перед вами, и такой же потрепанный, как тогда.
Можете быть уверены, что с тех пор, как эта реликвия попала мне в руки, я отношусь к ней с не меньшим благоговением, чем относился бы к первоизданию Шекспира.
Теперь я вручаю этот альбом вам и прошу вас просмотреть его страницу за страницей и вникнуть в содержание рисунков.
Он закурил сигару, откинулся на спинку стула и, не сводя с моего лица свирепого и вместе с тем испытующего взгляда, стал следить, какое впечатление произведут на меня эти рисунки.
Я открыл альбом, ожидая найти там какие-то откровения - какие, мне и самому было не ясно.
Однако первая страница разочаровала меня, ибо на ней был нарисован здоровенный детина в морской куртке, а под рисунком стояла подпись:
"Джимми Колвер на борту почтового парохода."
Дальше последовало несколько мелких жанровых набросков из жизни индейцев.
Потом рисунок, на котором изображался благодушный толстяк духовного звания, в широкополой шляпе, сидевший за столом в обществе очень худого европейца. Подпись поясняла:
"Завтрак у фра Кристоферо в Розариу."
Следующие страницы были заполнены женскими и детскими головками, а за ними шла подряд целая серия зарисовок животных с такими пояснениями:
"Ламантин на песчаной отмели.,
"Черепахи и черепашьи яйца.,
"Черный агути под пальмой. - агути оказался весьма похожим на свинью, - и, наконец, следующие две страницы занимали наброски каких-то весьма противных ящеров с длинными носами.
Я не знал, что подумать обо всем этом, и обратился за разъяснениями к профессору:
- Это, вероятно, крокодилы?
- Аллигаторы! Аллигаторы!
Настоящие крокодилы не водятся в Южной Америке.
Различие между тем и другим видом заключается...
- Я только хочу сказать, что не вижу тут ничего особенного - ничего, что могло бы подтвердить ваши слова.