Он ответил мне с безмятежной улыбкой:
- Переверните еще одну страницу.
Но и следующая страница ни в чем не убедила меня.
Это был пейзаж, чуть намеченный акварелью, один из тех незаконченных этюдов, которые служат художнику лишь наметкой к будущей, более тщательной разработке сюжета.
Передний план этюда занимали бледно-зеленые перистые растения, поднимавшиеся вверх по откосу, который переходил в линию темно-красных ребристых скал, напоминавших мне чем-то базальтовые формации.
На заднем плане эти скалы стояли сплошной стеной.
Правее поднимался пирамидальный утес, по-видимому, отделенный от основного кряжа глубокой расщелиной; вершина его была увенчана огромным деревом.
Надо всем этим сияло синее тропическое небо.
Узкая кромка зелени окаймляла вершины красных скал. На следующей странице я увидел еще один акварельный набросок того же пейзажа, сделанный с более близкого расстояния, так что детали его выступали яснее.
- Ну-с? - сказал профессор.
- Формация, действительно, очень любопытная, - ответил я, - но мне трудно судить, насколько она исключительна, ведь я не геолог.
- Исключительна? - повторил он.
- Да это единственный в своем роде ландшафт!
Он кажется невероятным!
Такое даже присниться не может!
Переверните страницу.
Я перевернул и не мог сдержать возгласа удивления.
Со следующей страницы альбома на меня глянуло нечто необычайное.
Такое чудовище могло возникнуть только в видениях курильщика опиума или в бреду горячечного больного.
Голова у него была птичья, тело как у непомерно раздувшейся ящерицы, волочащийся по земле хвост щетинился острыми иглами, а изогнутая спина была усажена высокими шипами, похожими на петушьи гребешки.
Перед этим существом стоял маленький человечек, почти карлик.
- Ну-с, что вы на это скажете? - воскликнул профессор, с торжествующим видом потирая руки.
- Это что-то чудовищное, гротеск какой-то.
- А что заставило художника изобразить подобного зверя?
- Не иначе, как солидная порция джина.
- Лучшего объяснения вы не можете придумать?
- Хорошо, сэр, а как вы сами это объясняете?
- Очень просто: такое животное существует.
Совершенно очевидно, что этот рисунок сделан с натуры.
Я не расхохотался только потому, что вовремя вспомнил, как мы колесом прокатились по всему коридору.
- Без сомнения, без сомнения, - сказал я с той угодливостью, на какую обычно не скупятся в разговоре со слабоумными.
- Правда, меня несколько смущает эта крошечная человеческая фигурка.
Если б здесь был нарисован индеец, можно было бы подумать, что в Америке существует какое-то племя пигмеев, но это европеец, на нем пробковый шлем.
Профессор фыркнул, словно разъяренный буйвол.
- Вы обогащаете меня опытом! - крикнул он. - Границы человеческой тупости гораздо шире, чем я думал!
У вас умственный застой!
Поразительно!
Эта вспышка была так нелепа, что она меня даже не рассердила.
Да и стоило ли впустую тратить нервы? Если уж сердиться на этого человека, так каждую минуту, на каждое его слово.
Я ограничился усталой улыбкой.
- Меня поразили размеры этого пигмея, - сказал я.
- Да вы посмотрите! - крикнул профессор, наклоняясь ко мне и тыча волосатым, толстым, как сосиска, пальцем в альбом.
- Видите вот растение позади животного? Вы, вероятно, приняли его за одуванчик или брюссельскую капусту, ведь так?
Нет, сударь, это южноамериканская пальма, именуемая .слоновой костью., а она достигает пятидесяти-шестидесяти футов в вышину.
Неужели вы не соображаете, что человеческая фигура нарисована здесь не зря?
Художник не смог бы остаться в живых, встретившись лицом к лицу с таким зверем, уж тут не до рисования.
Он изобразил самого себя только для того, чтобы дать понятие о масштабах.
Ростом он был... ну, скажем, пяти футов с небольшим.
Дерево, как и следует ожидать, в десять раз выше.
- Господи боже! - воскликнул я.