Даже смелый, хвастливый метис, видимо, трусил.
Зато в тот же день у меня был случай убедиться, что Саммерли и Челленджер обладают высшим мужеством - мужеством просвещенного ума.
С такой же отвагой держался Дарвин среди гаучосов Аргентины и Уоллес - среди малайских охотников за черепами.
Так уж положено милостивой природой: человек не может думать о двух вещах сразу, и там, где говорит научная любознательность, соображениям личного порядка места не остается.
Оба профессора не пропускали ни одной пролетавшей птицы, ни одного кустика на берегу и то и дело принимались яростно спорить, не обращая внимания на таинственный грозный гул. Саммерли по-прежнему огрызался на Челленджера, который по своему обыкновению гудел басом, и ни тот, ни другой не считали нужным хотя бы одним словом обмолвиться об индейских барабанах, будто все это происходило в курительной комнате клуба Королевского общества на Сент-Джеймс-стрит.
Они только раз удостоили индейцев своим вниманием.
- Каннибалы племени миранью, а может быть, ама-жуака, - сказал Челленджер, ткнув большим пальцем в сторону леса, откуда неслись барабанные раскаты.
- Совершенно верно, сэр, - ответил Саммерли, - и, как все здешние племена, они принадлежат к монгольской расе, а язык у них полисинтетический.
- Разумеется, полисинтетический, - снисходительно согласился Челленджер.
- Насколько мне известно, других языков на этом континенте не существует. У меня записано более сотни разных наречий.
Но что касается монгольской расы, то в этом я сомневаюсь.
- А казалось бы, достаточно самого поверхностного знакомства со сравнительной анатомией, чтобы признать эту теорию правильной, - ядовито заметил Саммерли.
Челленджер с воинственным видом выпятил вперед подбородок. Поля соломенной шляпы и борода - вот все, что предстало нашим взорам.
- Вы правы, сэр, поверхностное знакомство ничего другого дать не может.
Но исчерпывающие знания заставляют приходить к иным выводам.
Они злобно ели друг друга глазами, а в это время по лесу еле слышным шепотом проносилось эхо:
"Убьем, убьем... Если сможем, убьем..
Вечером мы вывели челны на середину реки, приспособив вместо якорей тяжелые камни, и подготовились к возможному нападению.
Однако ночь прошла спокойно, и с рассветом мы двинулись дальше под затихавшую вдали барабанную дробь.
Около трех часов дня нам преградили путь высокие пороги, тянувшиеся мили на полторы, те самые, на которых профессор Челленджер потерпел крушение в свою первую экспедицию.
Сознаюсь, что вид этих порогов подбодрил меня: это было первое, хоть и слабое подтверждение достоверности рассказов Челленджера.
Индейцы перенесли сквозь густой кустарник сначала челны, потом снаряжение, а мы, четверо белых, с винтовками в руках шли цепочкой, прикрывая их от той опасности, которая могла нагрянуть из лесу.
К вечеру наша партия благополучно миновала пороги, поднялась миль на десять вверх по реке и остановилась на ночлег.
По моим примерным расчетам, к этому времени Амазонка была уже по меньшей мере на сотни миль позади нас.
Рано утром на следующий день произошли важные события.
Профессор Челленджер с самого рассвета вглядывался в оба берега, явно чем-то обеспокоенный.
Но вот он радостно вскрикнул и показал на дерево, низко нависшее над водой.
- Как по-вашему, что это? - спросил он.
- Пальма ассаи, конечно, - сказал Саммерли.
- Правильно.
И эта самая пальма служила мне главной приметой.
Еще с полмили вверх по тому берегу, и мы подойдем к скрытому в чаще протоку.
Удивительнее всего, что деревья стоят там сплошной стеной.
Вон видите: темный кустарник сменяется светло-зеленым тростником. Там среди высоких тополей и есть потайная дверь в Неведомую страну.
Сейчас вы сами во всем убедитесь. Ну, вперед!
И действительно, нам оставалось только поражаться.
Подплыв к тому месту, где начинались заросли светло-зеленого тростника, мы врезались в них, потом ярдов сто вели оба челна, отталкиваясь от берега шестами, и наконец вышли в тихую неглубокую речку с песчаным дном, видневшимся сквозь прозрачную воду.
Ее узкие берега были одеты пышной зеленью.
Тот, кто не заметил бы, что вместо густого кустарника здесь растет тростник, никогда бы не догадался о существовании этой речки и открывающегося за ней волшебного царства.
Да, это было поистине волшебное царство! Такое великолепие может нарисовать только самая пылкая фантазия.
Густые ветви сплетались у нас над головой, образуя естественный зеленый свод, а сквозь этот живой туннель струилась прозрачно-зеленая река. Прекрасная сама по себе, она казалась еще чудеснее от тех причудливых бликов, которые роняли на нее смягченные зеленью яркие лучи солнца.
Чистая, как хрусталь, недвижная, как зеркало, зеленеющая у берегов, как айсберг, водная гладь сверкала сквозь резную арку листвы, подергиваясь рябью под ударами наших весел.
Это был путь, достойный страны чудес, в которую он вел.
Теперь индейцы никак не давали о себе знать, зато животные стали попадаться чаще, и их доверчивость свидетельствовала о том, что они еще не встречались с охотником.
Пушистые бархатисто-черные обезьянки с ослепительно-белыми зубами и лукавыми глазками провожали нас пронзительной трескотней.
Иногда с тяжелым всплеском срывался с берега в воду кайман.
Раз как-то грузный тапир выглянул из кустов и, постояв минуту, побрел в чащу. Потом среди деревьев мелькнуло гибкое тело крупной пумы; она обернулась на ходу, и из-за рыжего плеча на нас сверкнули полные ненависти зеленые глаза.
Птиц здесь было множество, особенно болотных. На каждом стволе, нависшем над водой, стайками сидели ибисы, цапли, аисты - голубые, ярко-красные, белые, а кристально чистая вода так и кишела рыбами всех цветов радуги.
Мы плыли по этому золотисто-зеленому туннелю три дня.
Глядя вдаль, трудно было отличить, где кончается зеленая вода и где начинается зеленый свод над ней.