Действительно, за последнее время индейцы не скрывали, что им хочется бросить нас и вернуться восвояси.
Самбо говорил правду: удержать их теперь не было никакой возможности.
- Самбо! Скажи им, пусть подождут до завтра! Тогда я пошлю с ними письмо! - крикнул я.
- Хорошо, сэр!
Индейцы будут ждать завтра.
Самбо дал слово.
Дел для нашего верного негра нашлось много, и он справился со всем как нельзя лучше.
Прежде всего мы велели ему отвязать канат, обмотанный вокруг пня, и перебросить один его конец к нам.
Канат был не толще бельевой веревки, но очень крепкий; хотя в качестве моста он не годился, все же в нашем положении такая вещь была необходима.
Потом Самбо привязал к своему концу мешок со съестными припасами, уже поднятый на утес, и мы перетащили его к себе.
Этого нам должно было хватить по крайней мере на неделю, даже если не пополнять запасов охотой.
Наконец, Самбо принес наверх еще два мешка, в которых были патроны и много других вещей. Все это мы перетащили на канате к себе.
Был уже вечер, когда наш негр в последний раз спустился вниз, твердо заверив нас, что индейцы останутся до утра.
Вот почему почти всю эту ночь - нашу первую ночь на плато - я просидел с фонарем, записывая то, что произошло с нами.
Мы расположились на ночлег у самого края обрыва и тут же поужинали, запивая еду аполлинарисом, две бутылки которого нашлись в одном из мешков с провизией.
Отыскать воду - для нас вопрос жизни и смерти, но я думаю, что на сегодня приключений достаточно даже для лорда Джона, а другие и подавно не испытывают никакого желания отправиться на разведку в Неведомую страну.
Костра мы решили не разжигать и вообще стараемся производить как можно меньше шума.
Завтра, вернее сегодня, потому что я досидел до рассвета, мы совершим первую вылазку в этот загадочный мир.
Когда мне удастся продолжить свои записи и удастся ли, - я не знаю.
Пока что индейцы все еще здесь - мне видно их отсюда, и я уверен, что наш Самбо скоро явится за письмом.
Очень надеюсь, что оно попадет по адресу.
Р. S. Чем больше я раздумываю над нашим положением, тем безотраднее оно мне кажется.
Надежды на возвращение у меня нет.
Если бы у края плато росло высокое дерево, мы могли бы перебросить через пропасть новый мост, но ближе пятидесяти футов деревьев нет, а подтащить к обрыву такую тяжесть нам не удастся даже вчетвером.
Канат же слишком короток, на нем не спустишься.
Нет, наше положение безнадежно, безнадежно!
Глава Х. ВОТ ОНИ, ЧУДЕСА!
С нами произошли и все еще происходят самые настоящие чудеса.
Мои бумажные запасы состоят из пяти потрепанных блокнотов да кучи разрозненных листков, а стилографический карандаш у меня всего-навсего один. Но пока рука моя сохранит способность двигаться, я не перестану вести подробную запись всех наших приключений и, памятуя, что мы одни из всего рода человеческого свидетели этих чудес, поспешу описать их, пока они еще свежи у меня в памяти и пока нас не постигла злая участь, которой нам, по-видимому, не избежать.
Сможет ли Самбо доставить мои письма к берегам Амазонки, привезу ли я их с собой в Лондон, чудесным образом вырвавшись отсюда, попадут ли они в руки какого-нибудь смельчака, который, быть может, доберется до плато на усовершенствованном моноплане, - ничего этого я не знаю, но, как бы там ни было, меня не покидает твердая уверенность, что эти записи станут классической повестью об истинных приключениях и что им суждено бессмертие.
На другой же день, после того как негодяй Гомес устроил нам ловушку на плато, мы во многом пополнили свой жизненный опыт.
Впрочем, первое испытание, выпавшее в то утро на мою долю, не внушило мне особых симпатий к месту, куда нас занесла судьба.
Я заснул только с рассветом и, проснувшись, увидел у себя на икре что-то странное.
Во время сна правая штанина у меня немного вздернулась, и теперь между ней и носком на ноге сидела большая багрово-красная виноградина.
Удивленный этим, я только дотронулся до нее, и вдруг, к моему величайшему ужасу и отвращению, виноградина лопнула у меня между пальцами, брызнув во все стороны кровью.
На мой крик прибежали оба профессора.
- Чрезвычайно любопытно! - сказал Саммерли, нагнувшись надо мной.
- Громадный клещ и, насколько мне известно, не занесенный ни в один определитель.
- Мы пожинаем первые плоды наших трудов, - назидательным тоном прогудел Челленджер.
- Придется назвать его Ioxodes Maloni.
Но, мой юный друг, что значит такой пустяк, как укус клеща, по сравнению с тем, что ваше имя будет напечатано в славных анналах зоологии!
К несчастью, вы раздавили этот великолепный экземпляр в момент его насыщения. - Какая мерзость! - воскликнул я.
В знак протеста профессор Челленджер поднял свои мохнатые брови и успокоительно потрепал меня по плечу.
- Учитесь смотреть на вещи с научной точки зрения, развивайте в себе беспристрастность ученого, - сказал он.
- Для человека с философическим складом мышления, вроде меня, например, этот клещ с его ланцетовидным хоботком и растягивающимся желудком является таким же прекрасным творением природы, как, скажем, павлин или северное сияние.
Мне больно слышать, что вы отзываетесь о нем столь неодобрительно.
При известном старании мы сможем раздобыть второй такой же экземпляр, в этом я не сомневаюсь.
- Я тоже в этом не сомневаюсь, - мрачно проговорил Саммерли, - ибо этот второй экземпляр только что залез вам за шиворот.
Челленджер так и подскочил на месте и, взревев, как бык, начал рвать на себе куртку и рубашку.
Мы с Саммерли так развеселились, что даже не могли помочь ему.