Но теперь настал и мой час.
Увы! Гордыня к добру не приводит.
Чувство самодовольства и новая для меня уверенность в своих силах привели к тому, что в ту же ночь мне пришлось выдержать такое испытание, о котором я до сих пор не могу вспомнить без ужаса.
Вот как это случилось.
Взбудораженный сверх всякой меры своим удачным подъемом на вершину дерева гингко, я никак не мог уснуть.
В ту ночь первым дежурил Саммерли. В неярком свете костра виднелась его нелепая, угловатая фигура. Он сидел, сгорбившись, положив винтовку на колени, и так клевал носом, что его козлиная бородка то и дело вздрагивала.
Лорд Джон лежал, завернувшись в свое южноамериканское одеяло - пончо, и его совсем не было слышно. Зато густой и громкий храп Челленджера разносился по всему лесу.
Полная луна светила ярко; ночной воздух так и пробирал холодком.
Какая ночь для прогулки!
И вдруг меня осенило: а почему бы и в самом деле не прогуляться?
Что, если я тихонько выйду из лагеря, найду дорогу к центральному озеру и утром вернусь с целым ворохом новостей? Ведь тогда акции мои поднимутся еще выше!
И если Саммерли заставит нас найти какой-нибудь способ выбраться отсюда, мы вернемся в Лондон с самыми точными сведениями о центральной части Страны Мепл-Уайта, где, кроме меня, не побывал никто.
Я вспомнил Глэдис...
"Человек - сам творец своей славы., - прозвучало у меня в ушах.
Вспомнил и Мак-Ардла.
Какой материал для газеты - на целую полосу!
Какая карьера ждет меня впереди!
Начнется война, и, может быть, меня пошлют корреспондентом на театр военных действий.
Я схватил первую попавшуюся винтовку - патроны были у меня в карманах - и, разобрав завал у входа в форт, проскользнул за его ограду.
Оглянувшись напоследок, я увидел нашего горе-часового Саммерли, который по-прежнему дремал у затухающего костра, мерно, словно китайский болванчик, покачивая головой.
После первых же ста ярдов мне стало ясно, сколько безрассудства в моем поступке.
Я, кажется, уже упоминал на страницах этой хроники, что пылкость воображения мешает мне стать по-настоящему смелым человеком, упоминал и о том, что больше всего на свете боюсь прослыть трусом.
Вот эта боязнь и толкала меня вперед.
Я просто не мог бы вернуться в лагерь с пустыми руками.
Если б товарищи и не хватились меня и не узнали бы о моем малодушии, все равно я не нашел бы себе места от жгучего стыда.
А в то же время меня то и дело кидало в дрожь, и я готов был отдать все, лишь бы найти достойный выход из этого нелепого положения.
Как страшно было в лесу!
Деревья стояли такой плотной стеной, листва у них была такая густая, что лунный свет почти не проникал сюда, и лишь самые верхние ветки филигранным узором сквозили на фоне звездного неба.
Привыкнув мало-помалу к темноте, глаза мои начали кое-что различать в ней. Некоторые деревья все же виднелись в этом мраке, другие совсем тонули в угольно-черных провалах, от которых я в ужасе шарахался, так как порой они казались мне входами в какие-то пещеры.
Я вспомнил отчаянный вопль обреченного на гибель игуанодона, разнесшийся по всему лесу.
Вспомнил и бородавчатую окровавленную морду, мелькнувшую передо мной при свете факела лорда Джона.
Безымянное страшное чудовище охотится в этих самых местах. Оно может в любую минуту броситься на меня из лесной тьмы.
Я остановился, вынул из кармана патрон и открыл затвор винтовки.
И вдруг сердце замерло у меня в груди.
Это была не винтовка, а дробовик.
И я снова подумал: "Уж не вернуться ли?."
Повод вполне достаточный, никто не посмеет сомневаться в причинах моей неудачи.
Но глупая гордость восставала даже против одного этого слова.
Нет, я не хотел, я не мог допустить, чтобы меня постигла неудача.
Если уж на то пошло, так перед лицом тех опасностей, которые мне здесь, по всей вероятности, угрожают, винтовка окажется столь же бесполезным оружием, сколь и охотничье ружье.
Возвращаться в лагерь и исправлять ошибку не имеет смысла - второй раз мне не удастся уйти оттуда незамеченным.
Придется объяснить свои намерения, и тогда инициатива уйдет у меня из рук.
После недолгих колебаний я все же собрался с духом и двинулся дальше, держа бесполезное ружье под мышкой.
Лесная тьма пугала меня, но на прогалине игуанодонов, залитой ровным лунным светом, мне стало еще страшнее.
Я внимательно оглядел ее, спрятавшись в кустах.
Чудовищ не было видно.
Трагедия, злополучным героем которой стал один из игуанодонов, вероятно, заставила остальных уйти с этого пастбища.
Туманная серебристая ночь была безмолвна - ни шороха, ни звука.
Набравшись храбрости, я быстро перебежал прогалину и по ту сторону опять вышел к ручью, служившему мне путеводной нитью.
Этот веселый спутник бежал, болтая и журча, как тот дорогой моему сердцу ручей в родной стороне, где я еще мальчиком ловил по ночам форель.