У него была большая голова и красивое лицо с меланхоличными черными глазами и сверкающими белыми зубами.
Как и у большинства жителей Полинезии, кожа у него была цвета бледной бронзы, украшенная татуировками. Даже щеки и подбородок этого человека покрывали сложные узоры.
Но самой выдающейся его чертой была огромная копна завитых волос, которые он красил в ярко-желтый цвет способом, известным только ему одному.
Искрящаяся шевелюра канака напоминала блеск перуанского солнца, и, возможно, именно из-за этой специфической прически возникло его странное имя – Какаду.
Кроме того, это колоритное создание неизменно носило белый хлопковый костюм, еще больше подчеркивающий сходство его владельца с белым австралийским попугаем.
В ранней юности Какаду привезли в Квинсленд с Соломоновых островов. Он предназначался для работы на плантации, но попался на глаза профессору, и тот сделал его личным слугой.
Когда Браддок вернулся домой, чтобы жениться на госпоже Кендал, мальчик захотел поехать вместе с ним, хотя был настоящим дикарем для цивилизованной Англии.
Египтолог согласился провезти его через море и не пожалел об этом, так как Какаду поклонялся профессору, словно тот был настоящим богом.
Еще в юном возрасте попав в руки работорговцев, полинезиец научился превосходно объясняться по-английски и, усвоив нормы цивилизованного поведения, вел себя достаточно прилично.
Иногда, если его начинали дразнить деревенские жители или работники профессора, он взрывался в ребячьем гневе, который мог вылиться во что-то опасное… Но слово Браддока всегда успокаивало его, и тогда, каясь, он подползал к ногам своего «божества», словно побитый пес.
Жил он почти все время в «музее», заботясь о том, чтобы никто не повредил бесценную коллекцию профессора.
А за обедом или ужином Какаду обычно ждал, стоя возле стола: вдруг кому-то понадобится помощь.
Этим вечером канак, как всегда, исполнял роль дворецкого, мягко скользя вдоль стола и стараясь всем угодить.
Он был замечательным слугой, подвижным и послушным, но его татуированное лицо, приземистая фигура и золотистый ореол волос странно действовали на госпожу Джашер.
Да и Люси, несмотря на традицию, тоже чувствовала себя неловко, когда этот гном вертелся у ее локтя.
Иногда ей начинало казаться, будто один из фантастических идолов из музея, расположенного этажом ниже, ожил и решил стать прислугой за обедом.
– Не люблю я это чучело, – вздохнула Селина, обратившись к хозяину, когда Какаду отошел к буфету. – Иногда мне начинает казаться: вот-вот он набросится на меня.
– Воображение, моя дорогая, всего лишь нездоровое воображение, – покачал тот головой. – Почему он должен наброситься на вас?
– Он бы гармонично выглядел на банкете каннибалов, – со смехом заметил Арчи.
– Ужасные фантазии, – с дрожью пробормотала Люси. – Не надо так говорить, а то я есть не смогу.
– У господина Хоупа очень странное воображение, – заверил Браддок, обращаясь к госпоже Джашер. – Тем не менее он прав.
Какаду прибыл с острова каннибалов и, несомненно, присутствовал при потреблении человеческой плоти.
Нет, нет, моя дорогая леди, можете нисколько не тревожиться!
Я не думаю, что он пробовал человечину: его привезли в Квинсленд задолго до того возраста, в котором он был бы допущен к такого рода трапезе.
Он у меня очень воспитанная зверушка.
– И очень опасный, насколько я понимаю, – парировала его гостья, сильно побледнев.
– Даже когда он выходит из себя, я всегда могу привести его в чувство… Почему вы не притронулись к мясу, моя дорогая?
– И вы спрашиваете об этом, заведя разговор о каннибалах?
– Давайте лучше поговорим о зерне, – предложил Хоуп, аппетит которого не мог испортить даже подобный разговор. – О пшенице, например.
Я заметил, что в этой странной, небольшой деревне поля разделены полосой пшеницы.
Мне это кажется неправильным. Почему пшеницу выращивают рядом с жилым зданием?
– Все это старый фермер Дженкинс, – живо отозвалась Люси. – У него три или четыре акра около трактира, и он не отдает их на застройку, сколько бы денег ему ни предлагали.
Я тоже заметила, как странно выглядит поле, окруженное коттеджами.
Это все напоминает «Алису в Стране чудес».
– Но кто бы захотел купить землю здесь! – заметил Хоуп, играя со своим стаканом кларета, который вновь наполнил внимательный Какаду. – Прямо Зазеркалье какое-то.
Я бы никогда не стал жить в такой пустынной местности.
– И тем не менее вы живете здесь! – энергично и ловко вставила госпожа Джашер, а потом бросила на мисс Кендал плутоватый взгляд.
Арчибальд покосился на свою невесту и увидел на ее лице румянец.
– Вы сами ответили на свой вопрос, мэм, – улыбнувшись, сказал он. – У меня есть причина, на которую вы намекаете. Я живописец, меня восхищают местные болота, рассветы и закаты, а кроме того, я помолвлен.
В противном случае я не задержался бы здесь и на час.
Но вот почему дама вроде вас предпочитает такую глушь…
– Для того, чтобы оставаться в этих краях, у меня есть определенные сентиментальные причины, – объявила вдова, с хитрецой взглянув на рассеянного профессора, который рисовал вилкой на скатерти воображаемые иероглифы. – К тому же мой дом очень дешевый и удобный.
А господин Джашер не оставил мне достаточно денег для того, чтобы я смогла жить в Лондоне.
Он был консулом в Китае. Знаете ли, консулам никогда хорошо не платили. Тем не менее мне хватает дохода, чтобы жить в этих краях.
Впрочем, вскоре я надеюсь поправить свое благосостояние.
– В самом деле? – вежливо согласилась Люси, а потом мысленно задалась вопросом, что же имела в виду Селина. – И как же скоро?
– Вероятно, в ближайшем будущем.
Все дело в моем брате. Вы же знаете, он торговал в Пекине.
Почувствовав приближение смерти, он вернулся на родину. К тому же он холост.
Когда он умрет, я переберусь в Лондон.