Поднявшись ей навстречу, я не мог не заметить, что она старается перебороть охватившее ее нервное напряжение.
— Вы переживаете за Эрика? — спросил я после обмена довольно формальными приветствиями, которые, как мне показалось, помогли нам скрыть эмоции.
Мне точно, и ей, как я узнал позднее, тоже.
— С каждым днем тучи над ним сгущаются все сильнее, — ответила она, опускаясь на диван рядом со мной.
Тень беды, окутавшая нас, в то мгновение и в самом деле была почти осязаема: на нас словно опустилась тьма египетская, и даже сияние утра не могло развеять ее.
— Когда вы в последний раз видели Каверли?
Изобель устало подняла голову.
— Вчера вечером, и он, по-моему, подозревал, что за ним следят… следит полиция.
Я отметил, что Изобель говорит про Эрика Каверли с некоторой отчужденностью, которую не смог объяснить.
Наверное, это было естественно, но я вел себя как глупый слепец, неспособный увидеть борьбу противоречивых чувств, терзающую ее изнутри.
— Он все еще отказывается говорить, что делал в ночь убийства? — спросил я.
— Да, он по необъяснимой причине упорно продолжает молчать, — сказала Изобель.
Глаза ее сделались еще печальнее.
— Но что я действительно не понимаю, так это недавно проявившуюся в нем неприязнь.
— Неприязнь?
По отношению к кому?
— Ко мне.
— Но…
— Ох, Джек, я в полной растерянности и совершенно несчастна из-за этого.
А как горько он жаловался на полицейскую слежку, установленную за ним!
Он осознает, конечно, что коронер ложно истолковал его молчание, но вместо того, чтобы честно рассказать обо всем, он по-настоящему злится, даже оставаясь со мной наедине, и не объясняет причин.
Честно говоря, он всем своим видом показывает, что это я виновата в обрушившихся на него несчастьях.
— Должно быть, он сошел с ума, — произнес я. Полагаю, слова мои прозвучали возмущенно, потому что Изо-бель опустила глаза и покраснела.
— Только не думайте, что я виню его, — поспешно добавил я, — но он обязан заговорить — если не ради своего доброго имени, то ради вас.
Вы увидитесь с ним сегодня?
Изобель кивнула.
— Он может прийти в любую минуту, — ответила она, а затем посмотрела в сторону, на дневные газеты, в беспорядке лежавшие на полу рядом с диваном.
— Вы, конечно, читали, что пишут обо всем этом?
Я кивнул.
— А чего вы ожидали? — проговорил я.
— Это одно из тех дел, когда практически все улики, пусть и косвенные, указывают на невинного как на преступника.
Я серьезно беспокоюсь из-за Каверли, и не только потому, что он поставил вас обоих в самое сомнительное положение, но и потому, что он препятствует осуществлению правосудия.
Своим необъяснимым молчанием, разумеется, не желая того, он дает убийце время улизнуть от закона.
Не успел я договорить, как услышал, что к дому подкатило такси, и, выглянув в окно, увидел, как из него выходит Каверли, расплачивается и входит в подъезд.
Он двигался непривычно суетливо, и с неожиданной болью в сердце я осознал, что он похож на беглеца.
Вскоре он появился в комнате и, обнаружив меня, не стал скрывать враждебности.
Эрик Каверли не имел ни малейшего сходства с покойным баронетом, от которого унаследовал титул, ибо происходил из совершенно иной семейной ветви.
Сэр Маркус был темноволос и смугл; Эрик Каверли, с другой стороны, принадлежал к той светловолосой породе англичан, что отличается свежим цветом лица, замечательным здоровьем, неброской привлекательностью и, как правило, веселым, незлобивым нравом.
Между нами никогда не было особой симпатии, так как я посвящал слишком много времени абсолютно нелепым, по его мнению, занятиям.
Хотя кругозор его был достаточно широк, он оставался типичным выходцем из своего класса, и вряд ли кто-нибудь, не кривя душой, причислил бы его к интеллектуалам.
— Доброе утро, Аддисон, — довольно натянуто сказал он, поздоровавшись с Изобель; кажется, мое присутствие в доме его рассердило.
— Похоже, господа из вашего газетного племени сговорились вздернуть меня на виселице.
— Вы несете чушь, Каверли, — отрезал я. — Такое недопонимание возникает тогда, когда кто-то отказывается говорить, где был и что там делал.
— Но это возмутительно! — запальчиво воскликнул Каверли.
— С чего бы мне знать, как умер Маркус?
— Я совершенно убежден, что вы вообще ничего не знаете, но мы с вами сто лет знакомы.
А для «газетного племени», о котором вы говорите, вы всего лишь один из представителей многочисленного населения Британии.
В такого рода делах, Каверли, все люди равны.
Пока я произносил эту несколько высокомерную речь, целью которой, скажу в свою защиту, было заставить Кавер-ли выдать себя и пролить свет на тайну, он взирал на меня со все возрастающим раздражением.
Я заметил под его глазами круги; он был взбудоражен и встревожен.