Я понял, что последние двое суток он почти не спал и, вероятно, прикладывался к спиртному, зная, что наступающий день готовит новые испытания.
— Не считаю необходимым отчитываться о своих действиях перед всяким полицейским, возжелавшим меня допросить.
Мне абсолютно ничего не известно о происшедшем.
Я так и сказал, а я не привык к тому, что мои слова ставят под сомнение.
— Дорогой мой Каверли, — начал я, — вы наверняка прекрасно осознаете, что рано или поздно вас вынудят отказаться от этой героической позы.
Не хотите услышать совет?
Вам придется поговорить со следователем, и вы, конечно, понимаете, что если не дадите простых ответов на простые вопросы, дело передадут в суд?
— Ох, Изобель, я уже говорил, что эти газетчики успели меня повесить! — вскричал Каверли и разразился горестным смехом.
И, разозлив и поразив меня (а кто бы истолковал дальнейшее в его пользу?), он добавил:
— И пусть вешают!
Захочу — заговорю, но не раньше!
По моим репликам, выходившим за любые рамки воспитанности, можно понять, как я устал от этого молодого глупца.
Но я надеялся спровоцировать его на заявление, которое очистило бы его имя от сгущающихся над ним теней — и отогнать эти тени от девушки, стоящей рядом с ним и глядящей на меня с упреком в карих глазах.
Я тут же понял, что не смогу оставаться в доме и не поссориться с ними.
— Кажется, мне пора, — сказал я, изобразив улыбку, впрочем, довольно мрачную.
— До свидания, Изобель.
Вы знаете, что я всегда и во всем к вашим услугам.
До свидания, Каверли.
Мне действительно жаль, что все так сложилось.
Он едва дотронулся до моей протянутой руки, потом резко отвернулся и отошел к окну.
Стоило мне выйти на улицу, как я сразу убедился в правоте Каверли: за ним следили.
На крыльце перед входом в дом стоял человек и разговаривал с консьержем.
Когда я вышел, он мгновенно отвернулся и стал старательно закуривать сигарету.
Тем не менее, я успел узнать его: это он принес Гаттону новость о задержании Мари.
По-настоящему встревоженный, я продолжил путь в редакцию «Планеты».
Я многое бы отдал, лишь бы избавить Изобель от этих печалей; моя душа пылала гневом и яростью при мысли о человеке, намеренно навлекшем на нее подозрения и несчастья.
Каверли, отказывавшийся обелить себя, виделся мне чуть ли не негодяем.
Я внимательнейшим образом прочитал гору газетных вырезок по делу и пришел к выводу, что мало кто сомневался в виновности Каверли.
Имя Изобель склонялось на все лады; я был готов взорваться от бешенства и вскоре сгреб все вырезки со стола и швырнул их в мусорную корзину.
Я как раз приминал их ногой, когда меня позвали к телефону.
Инспектор Гаттон звонил из Скотланд-Ярда, и голос его был очень серьезен.
— Не могли бы вы прийти ко мне прямо сейчас? — спросил он.
— Дело приняло новый оборот, весьма неприятный.
Больше он ничего не сказал.
Я бросился к ожидавшему в автомобиле Коутсу и через десять минут сидел в голом, неуютном кабинете, довольно типичном для службы столичной полиции.
Без шляпы Гаттон еще больше походил на моряка: такие короткие, жесткие, курчавые волосы и по-бульдожьи широкий лоб обычно ассоциируются с военно-морским флотом.
На стуле, в нише у одного из больших окон, лежал кожаный саквояж, насквозь промокший и покрытый пятнами — очевидно, его недавно вытащили из воды.
Я вошел и тут же невольно уставился на саквояж. Инспектор, заметив мой взгляд, кивнул.
— Да, только что принесли, — сказал он.
— Что это?
— Ну, — начал Гаттон, усевшись на угол стола и скрестив на груди руки, — это такая улика, что и совершенно невиновный человек тут же благодаря ей отправится на виселицу.
Он многозначительно посмотрел на меня, а я почувствовал, как быстрее забилось мое сердце.
— Мне позволено узнать подробности?
— Конечно.
Я вызвал вас специально, чтобы все рассказать.
Сэр Эрик Каверли отказался отвечать на вопросы — и нам, как вы знаете, пришлось установить наблюдение за ним.
Иными словами, все происходит по инструкции, и даже сам комиссар полиции не смог бы ничего поделать.
Итак, вчера вечером Каверли покинул свою квартиру и направился в дом мисс Мерлин.
Он вышел через черный ход и пошел по узкому проулку, а не по улице.
Он явно думал, что ему удалось проскользнуть незамеченным.