На мой вопрос ответил трактирщик Мартин:
— Все наперекосяк, — заметил он и опять отправил в рот трубку, которую вынимал лишь ради меня.
— Да тебе и половины не ведомо, — заявил Хокинс.
— Вот чем я, к примеру, занимаюсь?
Вот ответь-ка, чем?
Произнеся это, он многозначительно посмотрел в глаза трактирщику и умолк.
Даже то, что он принял мое предложение вновь наполнить его кружку, не привело к последующим откровениям.
Мне вкратце сообщили, каков будет урожай зерна и фруктов, но недавний обмен взглядами между трактирщиком и Хокинсом казался молчаливой договоренностью о том, что разговор о Фрайарз-Парке и так зашел слишком далеко.
Дело было действительно темное, и, естественно, не могло не возбудить мое любопытство.
Деревушка и без того, даже в сиянии летнего вечера, представлялась местом уединенным, но теперь это проявилось в полную силу.
Сидя в тишине небольшого зала, я припомнил, что старинные дома справа и слева от «Эбби-Инн», по всем признакам, были заброшены, а малое количество посетителей в трактире наверняка объяснялось не качеством эля — как раз он был превосходным.
Население Аппер-Кросслиз словно выкосило какой-то напастью.
Все представлялось весьма интересным.
Размышляя о происходящем и время от времени вставляя словечко в чисто механический и очень отрывочный разговор, продолжающийся между хозяином и Хокинсом, я смотрел то на одного, то на другого и все больше убеждался, что они на ножах.
Я сидел в сторонке, и вошедший в питейный зал мог заметить меня, только оказавшись у стойки; иначе я бы никогда не стал свидетелем одного необычного происшествия.
В натужной беседе возникла пауза, и я услышал звук шагов по мощеной дорожке, ведущей к трактиру.
Хокинс с хозяином быстро переглянулись и, к моему удивлению, вопросительно уставились на меня.
Но не успел я не то что вымолвить слово, но даже догадаться, что таится за этой подспудной тревогой, как вошел молодой человек, и его походка и одежда мгновенно заинтриговали меня.
Итак, он был облачен в карикатурно «модную» пиджачную пару, а на обильно сдобренных бриллиантином темных волосах красовалась лихо заломленная соломенная шляпа.
При нем были перчатки и ротанговая тросточка, и держался он хватом.
Крепко скроенный и мускулистый, он был не лишен того, что обычно зовется грубоватой привлекательностью, однако его главной отличительной чертой являлась хирургическая повязка вокруг шеи вместо воротничка, причем лицо представляло собой настоящую мозаику из липкого пластыря!
— Добрый вечер, Мартин… Добрый вечер, Хокинс, — свысока бросил он и, подойдя к стойке, распорядился:
— Как обычно, Мартин.
Трактирщик с полунасмешливой почтительностью принялся исполнять заказ; Хокинс смотрел в мою сторону, чувствуя себя не в своей тарелке, что удивило новоприбывшего и заставило заметить мое присутствие.
Он резко развернулся ко мне, и я увидел, что его кожа — там, где лицо не закрывали кусочки пластыря, — заполыхала.
Сверкнув карими глазами, он закричал, гневно махнув рукой трактирщику: — Мартин!
Мартин, будь ты проклят!
Тут чужак!
Какого черта ты меня не предупредил?
— Простите, мистер Эдвард, — проговорил трактирщик, ставя стакан виски перед взбудораженным посетителем.
— Не успел.
— Врешь! — несколько неподобающе для такого пустякового недоразумения бушевал и ярился тот. — Нагло врешь!
Хочешь, чтоб надо мной вся округа потешалась!
Подняв только что наполненный стакан, он швырнул его на присыпанный песком пол; стакан разлетелся вдребезги.
Затем, схватив шляпу и прикрыв ею, как щитом, свое изувеченное лицо, он выскочил из зала.
— Катитесь вы все к чертям! — крикнул он нам с порога.
Я слышал, как он быстро зашагал прочь.
Он свернул за угол, и шаги смолкли.
Я поглядел на Хокинса.
Егерь уставился в кружку, медленно вращая ее, будто перемешивал содержимое.
Мартин, выйдя из-за стойки, флегматично смел осколки стакана в совок.
Я вдруг понял, что эти простые деревенские жители приняли нервную вспышку близко к сердцу и печалятся, как родители, чей отпрыск опозорил себя.
Но я, разумеется, не был готов поддержать возникший заговор молчания: репортер во мне требовал объяснений.
— Странный юноша, — кинул я пробный камень.
— Кажется, очень ранимый?
— Ранимый? — повторил Хокинс, сразу подняв взгляд.
— Видал я, как он взял Тома Пайка одной рукой за шкирку, а другой за штаны да запихал в лошадиную поилку, а тот всего только спросил, где он одежу шьет, точно-точно.
— Местный Карпантье, полагаю?
— Ну, спуску никому не дает, — сказал Мартин и, глянув на меня, вернулся за стойку.
— Вижу, он тяжело переживает из-за своего нынешнего увечья.