А затем вы можете сообщить мне, есть ли в послании что-либо способное нам помочь.
Я смотрел, как Изобель, отчаянно прикусив губу, решительно надорвала конверт, затем отошел к окну, где присоединился к Гаттону, оставив ее читать бумаги.
Кажется, мы простояли, глядя на улицу, целую вечность.
— Письмо довольно длинное, — тихо произнесла Изобель.
Мы с Гаттоном повернулись и увидели, что она, еще больше побледнев, сидит за столом и держит перед собой лист почтовой бумаги.
Не глядя ни на кого из нас, она принялась читать написанное голосом ровным и монотонным, каким обычно говорила, когда пыталась скрывать свои чувства:
«Этот перечень действий, совершенных мной вечером и ночью шестого августа, следует предать огласке только в случае моего несправедливого осуждения за убийство моего кузена, сэра Маркуса Каверли, или в случае моей смерти.
В тот день мне сообщили по телефону, что моя невеста, Изобель Мерлин, встречается вечером с сэром Маркусом в месте под названием Ред-Хаус.
Мне указали адрес и добавили, что если я сомневаюсь в словах говорящего, то сам могу проследить за передвижениями мисс Мерлин этим вечером.
Я уже ссорился с кузеном из-за его навязчивого ухаживания за ней, и хотя последующие события никак не подтверждали справедливость слов того, кто мне позвонил, по крайней мере в этой части информация соответствовала действительности.
Я не представляю, кто говорил со мной, могу лишь сказать, что голос принадлежал женщине.
Не желая посвящать кого-либо в подобное дело, в одном из отдаленных районов я лично приобрел лохмотья бедняка, которые сейчас находятся в полиции: именно они и повлекли тщательную проверку моих действий.
Облачившись в тряпье и нанеся на лицо и руки темный грим для дальнейшей маскировки, я около девяти вышел из своих апартаментов через черный ход и, сомневаясь, следует ли мне в таком виде садиться в общественный транспорт, проделал весь путь до Колледж-роуд пешком.
Я с легкостью нашел Ред-Хаус, но, обнаружив, что дом пуст, немедленно заподозрил обман.
Тем не менее я решил оставаться поблизости, ожидая указанного мне по телефону часа предполагаемого свидания.
Вокруг было достаточно безлюдно, а разыгравшаяся в тот вечер сильная гроза промочила меня до нитки, ибо я не желал покидать свой пост и единственным укрытием мне служили деревья, растущие на обочине.
Незадолго до окончания грозы, когда яростные потоки дождя чуть ослабели, я вышел из своего ненадежного убежища и направился в сторону Хай-стрит.
Не успел я сделать и нескольких десятков шагов, как увидел приближающееся такси, а шофер, заметив мою замызганную фигуру, притормозил и, к моему удивлению, спросил меня, как доехать до Ред-Хауса.
Я сразу заглянул в машину — и убедился, что там сидит не кто иной, как Маркус Каверли.
Если у меня и были какие-то сомнения, то теперь от них не осталось и следа.
Я дал водителю необходимые указания и, медленно проследовав обратно пешком, спрятался под сенью деревьев на другой стороне дороги, откуда увидел, как сэр Маркус вышел из такси и направился к пустому дому.
Он был один и, зная, что мисс Мерлин еще не приехала сюда, я пришел к единственно возможному выводу: она прибудет позже.
И я вновь медленно побрел от Ред-Хауса к Хай-стрит и минут через пять миновал констебля, идущего в компании человека в светлом непромокаемом плаще и фетровой шляпе. Тогда я его не узнал, но позже мне сказали, что это был мистер Джек Аддисон.
Простояв на углу Хай-стрит до глубокой ночи, я дважды возвращался к Ред-Хаусу и один раз даже поднялся на крыльцо, но хотя мне и показалось, что в комнате справа от двери из-за ставней пробивается тусклый свет, я не был в этом уверен, ибо изнутри не раздавалось ни звука.
Я видел только это, а затем, очень измотанный и злой, вернулся в свои апартаменты, не переставая гадать, что мог означать этот визит Маркуса Каверли в очевидно пустой дом и почему он задержался там. Но больше всего меня занимал вопрос, отчего мне не сказали всей правды по телефону, заставив меня шпионить без всякого результата.
Находка в порту на следующий день привела меня к новой, ужасной догадке о мотивах звонившей, и глаза мои открылись: я, совершенно невиновный в соучастии, теперь легко уязвим для подозрений по делу об убийстве моего кузена.
Моя злосчастная попытка избавиться от лохмотьев, понадобившихся для маскировки, была продиктована паникой: я не знал, куда их девать.
То, что за мной наблюдает полиция, не было для меня тайной, но я оказался достаточно самонадеян, предположив, что смогу уйти от слежки.
Это все, что я могу сообщить.
Я сознаю, что мой рассказ ничего не объясняет и не снимает с меня подозрений, но клянусь, что это правда.
(Подпись) Эрик Каверли, баронет»
Изобель сохраняла спокойствие, но я понимал, какое напряжение испытывала она перед лицом этого нового жестокого испытания. Гаттон еще раз заслужил мою благодарность своим тактом после того, как искренне признался: — Мисс Мерлин, вы очень храбрая женщина.
Спасибо.
Мне только жаль, что я не могу оградить вас от всего этого.
Тепло пожав мне руку, он поклонился и ушел, оставив меня наедине с Изобель.
Его шаги смолкли. Изобель снова села за стол. Повисло молчание.
Я не стану описывать свои чувства, скажу лишь, что в ту минуту я опасался собственной человеческой натуры.
Никогда доселе Изобель не казалась мне столь желанной; никогда ранее мне так мучительно не хотелось прижать ее к себе.
Напряженное молчание сделалось невыносимым.
— Вы не останетесь здесь в одиночестве? — с усилием проговорил я.
Изобель, не поднимая глаз, отрицательно покачала головой.
— Я поеду к миссис Уэнтворт, моей тете Элисон, — ответила она.
— Хорошо, — сказал я.
— Я рад, что вы будете в ее приятном обществе.
Миссис Уэнтворт действительно была очаровательной пожилой дамой и, насколько мне известно, единственной родственницей Изобель в Лондоне или даже в Англии.
Она жила в домике, таком же, как она, маленьком, удивительно чистом и старомодном.
Когда-то он, как и множество подобных ему домишек, располагался в «деревне», но позже и эту местность опутали всепроникающие щупальца растущего Лондона.
Дом находился на северной окраине столицы, и хотя вокруг него выросли ряды современных «вилл», в стенах этого милого старинного жилища ничто не напоминало о близости предместья.
— Когда вы уезжаете, Изобель? — спросил я.
— Наверное, утром, — был ответ.