— Прекратите! — мягко приказала Изобель.
Она подняла глаза, и ее серьезный, нежный взгляд остудил жар, поглощавший меня, и принес мир в мою душу.
— Вы виноваты не больше, чем я! — продолжила она.
— По этой причине… мне ясно, что простить вас несложно.
Я не пытаюсь оправдать себя, но если бы… он… остался жив, я не смогла бы стать его женой, после его… подозрений.
Ох, Джек! Почему вы уехали и позволили мне совершить эту ужасную ошибку?
— Дорогая, — ответил я, — видит Бог, как я настрадался из-за этого.
— Пожалуйста, — попросила она срывающимся голосом, — помогите мне остаться честной по отношению к… нему.
Никогда, никогда больше так со мной не говорите, пока…
Она так и не закончила фразу, ибо в эту секунду в комнату влетела тетя Элисон, седовласая розовощекая старушка с резкими движениями и очень проницательным взором.
Милая бабушка, которая стала мне еще роднее от того, что столь настойчиво пыталась подтолкнуть Изобель и меня, тюфяка, друг к другу.
У нее, как обычно, было слишком много слов и слишком мало времени, чтобы успеть все высказать.
Мы прошли в столовую.
— Не знаю, как вы, мальчишки-девчонки, а я умираю от голода.
Ох и намучилась я с кухаркой, не зная, когда вас угораздит приехать.
Она-то замуж собралась, так что, боюсь, было ей не до морской капусты.
Да уж, да уж, что любовь с людьми-то творит, право слово.
Поправь-ка прическу, Изо-бель, не то Мэри подумает, что вы тут с Джеком целовались!
Видела я, как она вчера поцеловала почтальона.
Мэри, не Изобель!
Джек, что ты клюешь как птичка!
Боже ты мой!
Где перец?
Мэри!
Позвони в колокольчик, Изобель.
Надо с этим почтальоном переговорить: это из-за него Мэри забыла перец в перечницу насыпать; вы б их видели — никакой благовоспитанности!
— Милая тетушка Элисон! — сказал я, когда энергичная старушка выскочила из столовой (Мэри не спешила отзываться на колокольчик).
— Обожает носиться туда-сюда, как официантка!
Каким хорошим другом она была для меня, Изобель!
И в такое время, как сейчас, вам лучшей компании не найти.
— Она чудесная! — согласилась Изобель и, когда мы ней встретились взглядами, залилась очаровательным румянцем.
Потом, на краткий миг, в глазах ее мелькнули слезы, и, зная, о ком она думает, я притих — виноватый и кающийся.
Я попрал память погибшего человека и теперь вновь и вновь повторял про себя торжественное обещание не проронить ни слова любви до подходящего и соответствующего приличиям момента окончания траура.
И я сдержал эту клятву, посему смею надеяться, что грех мне простился.
Обед с Изобель в этом гостеприимном доме был одним незамутненным восторгом, и я сожалел, что каждая прошедшая минута приближает время моего отъезда.
И когда я наконец попрощался со всеми, передо мной открылся новый мир — я вступил в новую жизнь.
Я смею надеяться, что искупил свою чисто человеческую слабость.
Но я не избежал наказания за нее.
В неописуемом, вновь обретенном блаженстве я не мог и представить, как скоро мне придется вернуться в этот дом, где мне предстояло столкнуться с самым ужасным событием в моей жизни.
Глава 24. ПРЕРВАННЫЙ РАЗГОВОР
— С моей точки зрения, — сказал Гаттон, — расследование сузилось до поисков одного человека…
— Доктора Дамара Грифа!
— Именно.
Вы спросили, что я обнаружил в Фрайарз-Парке и Белл-Хаусе, и я могу вам очень кратко ответить.
Ничего!
Совершенно ясно, что Белл-Хаус был подожжен преднамеренно и продуманно.
Подозреваю, мебель внутри комнат облили бензином.
Дом сгорел до остова и рухнул.
Сейчас это просто груда дымящихся углей.
Конечно, снаряжение местной пожарной бригады оставляет желать лучшего, но и будь они оснащены по самым современным меркам, сомневаюсь, что они справились бы с огнем.