Могу добавить, что, по словам моего товарища-мусульманина — а он, хотя и обладает очень широкой эрудицией, с головой погряз в представлениях своей религии, — леди Каверли явился не кто иной, как джинн, то есть злой дух, ифрит, а не кошка из плоти и крови.
Но пусть каждый остается при своем мнении, удовлетворимся тем, что ночью леди Кавер-ли пробудилась от присутствия у ее постели истощенного существа с голодным взглядом.
В результате женщина слегла с очень опасным в ее деликатном положении заболеванием.
И вот, думая об этом, я наконец добрался до резиденции сэра Бернема Каверли, а все мои ожидания, относящиеся к сути дела, оправдались…
(последовавшая за этим часть рассказа, посвященная чисто техническим подробностям, здесь опущена)
Мое жилище, расположенное в проулке в непосредственной близости от Баб аз-Зувайла и минаретов аль-Муайа-да, прекрасно подходило для новой цели.
Ибо здесь, в самом сердце туземного Каира, в огромном доме (предназначенном, как и все восточные дома, хранить тайны) я был огражден от непрошеных гостей не хуже, чем на необитаемом острове, и в то же время пользовался всеми удобствами и благами цивилизации.
Леди Каверли так и не увидела своего первенца, а сэр Бернем, посмотрев на дитя, с легкостью смирился с потерей такой дочери.
Газетное объявление о ней появилось не под радостным заголовком
«Рождения», но было скромно напечатано в разделе
«Смерти», а так как сэр Бернем, к счастью, находился далеко от назойливых репортеров светской хроники, горестное событие повлекло сравнительно малое количество комментариев в английской прессе: родители получили одно или два соболезнования, но в целом все прошло незамеченным.
Жажда знаний в конце концов привела меня к первому преднамеренному преступлению против общества, если мой поступок можно назвать так.
В моих руках очутился живой образчик самого совершенного психогибрида, с которым мне довелось столкнуться за все долгие годы углубленных исследований.
Леди Каверли не пришлось увидеть свое противоестественное дитя, а сэр Бернем со старой нянькой, приехавшей вместе с их семейством из Англии, даже не усомнились, что девочка умерла вскоре после появления на свет.
Исполненный энтузиазма, я взялся за свой последний — величайший — эксперимент.
Я доверил заботу о новорожденном гибриде женщи-не-полукровке, на которую рассчитывал как на себя, зная, что она мне обязана слишком многим.
Я лично проверял каждую мелочь в нашем тайном питомнике; все вещи, необходимые для ухода за этим нежным и хрупким созданием, мне достал Кассим.
Я не стану задерживаться на первых годах ее жизни.
В трех случаях мне казалось, что все пропало, ведь ее жизнь с самого начала висела на волоске.
Первый кризис наступил, когда девочке исполнилось четыре месяца, второй — в четыре года, а третий (самый серьезный из всех) — в возрасте одиннадцати лет, когда она, по восточным традициям, превратилась в женщину и могла бы физически и умственно сравниться с обычной европейской девушкой лет девятнадцати или двадцати.
С каким исследовательским пылом я изучал ее развитие, отмечая периоды (совпадавшие с днями праздника в честь Баст), когда ее кошачьи черты начинали преобладать над человеческими, тогда как в остальное время ее психический фелинизм уходил на подсознательный уровень, а моя подопытная вела себя как нормальная женщина.
Я успел пространно рассказать о физическом отображении, являвшемся видимым глазу подтверждением ее гибридного разума (это описание можно найти в изъятой из повествования части свидетельства).
Выходя на улицу, она всегда надевала перчатки и вуаль, скрывавшую светящиеся глаза.
Как я уже объяснил, в темноте она видела не хуже, чем при свете дня, а ее ловкость казалась феноменальной, так же как и способность забираться на высоту.
Я не раз был свидетелем того, как она, избавившись от обуви и перчаток, залезала на вершину башни Фрайарз-Парка по оплетающему стену плющу.
К одиннадцати годам у нее, по моим наблюдениям, окончательно сформировался характер, двумя самыми выдающимися чертами которого стали: во-первых (тут сыграло роль наследие Каверли), ярко выраженная гордость собственной природой и свирепое недовольство любым посягательством на то, что она считала данными ей от рождения преимуществами; во-вторых, склонность к внезапным влюбленностям, неизменно заканчивавшимся вспышками жестокой ярости.
Тому, кто не знаком с Востоком, подобные высказывания о девочке — ведь по годам она была сущее дитя — как о зрелой женщине покажутся странными, если не противоестественными.
Но в тех странах замуж могут выдать и десятилетнюю, а в четырнадцать девушка нередко является преданной своему долгу матерью.
С точки зрения закона Дамара Грифа особенно важно то, что моя подопечная росла не как английская девочка, но, подобно детям Востока, была схожа с цветком, распустившимся в теплице.
Это крайне интересно для человека науки.
В двенадцать лет она отличалась высоким ростом и стройностью, а также красивыми пропорциями, врожденной элегантностью и вкусом, доставшимися ей либо от семьи Каверли, либо от родни по материнской линии.
Одиннадцать месяцев в году она могла, пусть я и считал это нежелательным, появляться на людях без вуали.
Она обладала безупречной древнеегипетской красотой.
Я подчеркиваю эту ее особенность.
Днем ее глаза можно было назвать глазами прекрасной египтянки — миндалевидные, чудесного янтарного оттенка.
Ночью они становились зелеными.
Я уже рассказал многое о пальцах на ее руках и ногах и о специфической форме ее зубов (здесь опять идет ссылка на изъятый фрагмент).
Теперь уделю особое внимание тем проявлениям, что были характерны для месяца Сотис, иными словами, для времени празднества Баст.
В этот период, всегда — и не без причин — внушавший мне ужас, ее внутренняя жажда восхищения выплескивалась наружу и обретала сходство с манией.
Она алкала уважения, похвалы, я бы даже сказал, обожания.
То, что я для удобства предпочитаю называть психической стороной гибридной ментальности, в те периоды, без сомнений, граничило с настоящим помешательством; от евразийской няньки, о которой я уже упоминал, моя подопечная, названная мною Нахемой (люди образованные поймут, о чем речь), узнала о своем происхождении и начала проявлять более откровенные признаки некоей мономании.
Богиня-кошка Баст превратилась в для нее в навязчивую идею, которая в результате вылилась в убеждение, что она сама обладает чертами этого таинственного и доселе не до конца понятного божества: она решила, что является воплощением Баст.
И, несомненно, в течение одного месяца в году ее состояние приближалось к тому, что в Средние века звалось «одержимостью».
В такие дни в ней развивалась (и этот феномен я подробным образом разобрал в своем исследовании) ненависть ко всему семейству псовых, и они отвечали ей тем же.
Благодаря этому, когда она, вопреки моему строгому запрету, однажды в месяц Сотис скрылась из дома, мне удалось отследить ее передвижения по неумолчному собачьему вою.
Так как я обязал няньку держать все, что касалось появления Нахемы на свет, в тайне, я впал в ярость от подобного предательства и отослал женщину прочь.
Но тут снова возникли осложнения, с которыми мне пришлось незамедлительно разбираться.
Нахема потребовала сведений о своей семье.
Как я достаточно ясно продемонстрировал, зачастую было сложно, а то и вовсе невозможно, противостоять желаниям моей протеже.
Короче говоря, после долгих и беспокойных размышлений над сложившейся ситуацией, я отдал все необходимые распоряжения по отъезду из дома возле мечети аль-Муайада, прослужившего мне приютом целых пятнадцать лет.