Как это могло случиться, что они попали нам под горячую руку?
Похоже на то, как будто мы, гоняясь друг за другом, нечаянно вбежали в алтарь и подняли там драку.
– Natalie, – говорю я тихо из гостиной, – полно, полно!
Чтобы прекратить плач и положить конец этому мучительному состоянию, надо пойти к жене и утешить, приласкать или извиниться; но как это сделать, чтобы она мне поверила?
Как я могу убедить дикого утенка, живущего в неволе и ненавидящего меня, что он мне симпатичен и что я сочувствую его страданию?
Жены своей я никогда не знал и потому никогда не знал, о чем и как с нею говорить.
Наружность ее я знал хорошо и ценил по достоинству, но ее душевный, нравственный мир, ум, миросозерцание, частые перемены в настроении, ее ненавидящие глаза, высокомерие, начитанность, которою она иногда поражала меня, или, например, монашеское выражение, как вчера, – всё это было мне неизвестно и непонятно.
Когда в своих столкновениях с нею я пытался определить, что она за человек, то моя психология не шла дальше таких определений, как взбалмошная, несерьезная, несчастный характер, бабья логика – и для меня, казалось, этого было совершенно достаточно.
Но теперь, пока она плакала, у меня было страстное желание знать больше.
Плач прекратился.
Я пошел к жене.
Она сидела на кушетке, подперев голову обеими руками, и задумчиво, неподвижно глядела на огонь.
– Я уезжаю завтра утром, – сказал я.
Она молчала.
Я прошелся по комнате, вздохнул и сказал:
– Natalie, когда вы просили меня уехать, то сказали: прощу вам всё, всё… Значит, вы считаете меня виноватым перед вами.
Прошу вас, хладнокровно и в коротких выражениях формулируйте мою вину перед вами.
– Я утомлена.
После как-нибудь… – сказала жена.
– Какая вина? – продолжал я. – Что я сделал?
Скажете, вы молоды, красивы, хотите жить, а я почти вдвое старше вас и ненавидим вами, но разве это вина?
Я женился на вас не насильно.
Ну, что ж, если хотите жить на свободе, идите, я дам вам волю.
Идите, можете любить, кого вам угодно… Я и развод дам.
– Этого мне не надо, – сказала она. – Вы знаете, я вас любила прежде и всегда считала себя старше вас.
Пустяки все это… Вина ваша не в том, что вы старше, а я моложе, или что на свободе я могла бы полюбить другого, а в том, что вы тяжелый человек, эгоист, ненавистник.
– Не знаю, может быть, – проговорил я.
– Уходите, пожалуйста.
Вы хотите есть меня до утра, но предупреждаю, я совсем ослабела и отвечать вам не могу.
Вы дали мне слово уехать, я очень вам благодарна, и больше ничего мне не нужно.
Жена хотела, чтобы я ушел, но мне не легко было сделать это.
Я ослабел и боялся своих больших, неуютных, опостылевших комнат.
Бывало в детстве, когда у меня болело что-нибудь, я жался к матери или няне, и, когда я прятал лицо в складках теплого платья, мне казалось, что я прячусь от боли.
Так и теперь почему-то мне казалось, что от своего беспокойства я могу спрятаться только в этой маленькой комнате, около жены.
Я сел и рукою заслонил глаза от света.
Было тихо.
– Какая вина? – сказала жена после долгого молчания, глядя на меня красными, блестящими от слез глазами. – Вы прекрасно образованны и воспитаны, очень честны, справедливы, с правилами, но всё это выходит у вас так, что куда бы вы ни вошли, вы всюду вносите какую-то духоту, гнет, что-то в высшей степени оскорбительное, унизительное.
У вас честный образ мыслей, и потому вы ненавидите весь мир.
Вы ненавидите верующих, так как вера есть выражение неразвития и невежества, и в то же время ненавидите и неверующих за то, что у них нет веры и идеалов; вы ненавидите стариков за отсталость и консерватизм, а молодых – за вольнодумство.
Вам дороги интересы народа и России, и потому вы ненавидите народ, так как в каждом подозреваете вора и грабителя.
Вы всех ненавидите.
Вы справедливы и всегда стоите на почве законности, и потому вы постоянно судитесь с мужиками и соседями.
У вас украли 20 кулей ржи, и из любви к порядку вы пожаловались на мужиков губернатору и всему начальству, а на здешнее начальство пожаловались в Петербург.
Почва законности! – сказала жена и засмеялась. – На основании закона и в интересах нравственности вы не даете мне паспорта.
Есть такая нравственность и такой закон, чтобы молодая, здоровая, самолюбивая женщина проводила свою жизнь в праздности, в тоске, в постоянном страхе и получала бы за это стол и квартиру от человека, которого она не любит.
Вы превосходно знаете законы, очень честны и справедливы, уважаете брак и семейные основы, а из всего этого вышло то, что за всю свою жизнь вы не сделали ни одного доброго дела, все вас ненавидят, со всеми вы в ссоре и за эти семь лет, пока женаты, вы и семи месяцев не прожили с женой.
У вас жены не было, а у меня не было мужа.
С таким человеком, как вы, жить невозможно, нет сил.
В первые годы мне с вами было страшно, а теперь мне стыдно… Так и пропали лучшие годы.
Пока воевала с вами, я испортила себе характер, стала резкой, грубой, пугливой, недоверчивой… Э, да что говорить!