Был уже восьмой час вечера.
Из передней до крыльца, кроме Ивана Иваныча, провожали нас с причитываниями и пожеланиями всяких благ бабы, старуха в очках, девочки и мужик, а около лошадей в потемках стояли и бродили какие-то люди с фонарями, учили наших кучеров, как и где лучше проехать, и желали нам доброго пути.
Лошади, сани и люди были белы.
– Откуда у него столько народу? – спросил я, когда моя тройка и докторская пара шагом выезжали со двора.
– Это всё его крепостные, – сказал Соболь. – До него еще не дошло положение.
Кое-кто из старой прислуги свой век доживает, ну, сиротки разные, которым деваться некуда; есть и такие, что насильно живут, не выгонишь.
Чудной старик!
Опять быстрая езда, необыкновенный голос пьяного Никанора, ветер и неотвязчивый снег, лезущий в глаза, в рот, во все складки шубы…
«Эка меня носит!» – думаю я, а мои колокольчики заливаются вместе с докторскими, ветер свистит, кучера гикают, и под этот неистовый шум я вспоминаю все подробности этого странного, дикого, единственного в моей жизни дня, и мне кажется, что я в самом деле с ума сошел или же стал другим человеком.
Как будто тот, кем я был до сегодняшнего дня, мне уже чужд.
Доктор ехал позади и всё время громко разговаривал со своим кучером.
Изредка он догонял меня, ехал рядом и всё с тою же наивною уверенностью, что для меня это очень приятно, предлагал папирос, просил спичек.
А то, поравнявшись со мной, он вдруг вытянулся в санях во весь рост, замахал рукавами своей шубы, которые были у него чуть ли не вдвое длиннее рук, и закричал:
– Лупи, Васька!
Обгони-ка тысячных!
Эй, котята!
И докторские котята при громком злорадном смехе Соболя и его Васьки понеслись вперед.
Мой Никанор обиделся и придержал тройку, но когда не стало уже слышно докторских звонков, поднял локти, гикнул, и моя тройка, как бешеная, понеслась вдогонку.
Мы въехали в какую-то деревню. Вот мелькнули огоньки, силуэты изб, кто-то крикнул:
«Ишь, черти!»
Проскакали, кажется, версты две, а улица все еще тянется и конца ей не видно.
Когда поравнялись с доктором и поехали тише, он попросил спичек и сказал:
– Вот прокормите-ка эту улицу!
А ведь здесь пять таких улиц, сударь.
Стой! Стой! – закричал он. – К трактиру поворачивай!
Надо согреться и лошадям отдохнуть.
Остановились около трактира.
– У меня в епархии не одна такая деревенька, – говорил доктор, отворяя тяжелую дверь с визжащим блоком и пропуская меня вперед. – Среди бела дня взглянешь на такую улицу – конца не видать, а тут еще переулки, и только затылок почешешь.
Трудно что-нибудь сделать.
Мы вошли в «чистую» комнату, где сильно пахло скатертями, и при нашем входе вскочил с лавки заспанный мужик в жилетке и рубахе навыпуск.
Соболь попросил пива, а я чаю.
– Трудно что-нибудь сделать, – говорил Соболь. – Ваша супруга верит, я преклоняюсь перед ней и уважаю, но сам глубоко не верю.
Пока наши отношения к народу будут носить характер обычной благотворительности, как в детских приютах или инвалидных домах, до тех пор мы будем только хитрить, вилять, обманывать себя и больше ничего.
Отношения наши должны быть деловые, основанные на расчете, знании и справедливости.
Мой Васька всю свою жизнь был у меня работником; у него не уродило, он голоден и болен.
Если я даю ему теперь по 15 коп. в день, то этим я хочу вернуть его в прежнее положение работника, то есть охраняю прежде всего свои интересы, а между тем эти 15 коп. я почему-то называю помощью, пособием, добрым делом.
Теперь будем говорить так.
По самому скромному расчету, считая по 7 коп. на душу и по 5 душ в семье, чтобы прокормить 1 000 семейств, нужно 350 руб. в день.
Этой цифрой определяются наши деловые обязательные отношения к 1 000 семейств.
А между тем мы даем не 350 в день, а только 10 и говорим, что это пособие, помощь, что за это ваша супруга и все мы исключительно прекрасные люди, и да здравствует гуманность.
Так-то, душа моя!
Ах, если бы мы поменьше толковали о гуманности, а побольше бы считали, рассуждали да совестливо относились к своим обязательствам!
Сколько среди нас таких гуманных, чувствительных людей, которые искренно бегают по дворам с подписными листами, но не платят своим портным и кухаркам.
Логики в нашей жизни нет, вот что!
Логики!
Мы помолчали.
Я мысленно сделал расчет и сказал:
– Я буду кормить тысячу семейств в продолжение двухсот дней.
Вы приезжайте завтра поговорить.
Я был доволен, что это вышло у меня просто, и был рад, что Соболь ответил мне еще проще: