– Ладно.
Мы заплатили, что нужно, и вышли из трактира.
– Люблю так путаться, – сказал Соболь, садясь в сани. – Экчеленца, одолжите спичку: я свои в трактире забыл.
Через четверть часа его пара отстала, и сквозь шум метели уже не слышно было его звонков.
Приехав домой, я прошелся но своим комнатам, стараясь обдумать и возможно яснее определить себе свое положение; у меня не было готово для жены ни одной фразы, ни одного слова.
Голова не работала.
Не придумав ничего, я отправился вниз к жене.
Она стояла у себя в комнате всё в том же розовом капоте и в той же позе, как бы загораживая от меня свои бумаги.
Лицо ее выражало недоумение и насмешку. Видно было, что она, узнав о моем приезде, приготовилась не плакать, не просить и не защищать себя, как вчера, а смеяться надо мною, отвечать мне презрением и поступать решительно.
Лицо ее говорило: если так, то прощайте.
– Natalie, я не уехал, – сказал я, – но это не обман.
Я с ума сошел, постарел, болен, стал другим человеком – как хотите думайте… От прежнего самого себя я отшатнулся с ужасом, с ужасом, презираю в стыжусь его, а тот новый человек, который во мне со вчерашнего дня, не пускает меня уехать.
Не гоните меня, Natalie!
Она пристально посмотрела мне в лицо, поверила, и в ее глазах блеснуло беспокойство.
Очарованный ее присутствием, согретый теплом ее комнаты, я бормотал как в бреду, протягивая к ней руки:
– Я говорю вам: кроме вас, у меня никого нет близких.
Я ни на одну минуту не переставал скучать по вас, и только упрямое самолюбие мешало мне сознаваться в этом.
Того прошлого, когда мы жили как муж и жена, не вернешь, и не нужно, но вы сделайте меня вашим слугой, возьмите всё мое состояние и раздайте его, кому хотите.
Я покоен, Natalie, я доволен… Я покоен.
Жена, пристально и с любопытством смотревшая мне в лицо, вдруг тихо вскрикнула, заплакала и выбежала в соседнюю комнату.
Я пошел к себе наверх.
Через час я уже сидел за столом и писал
«Историю железных дорог», и голодающие не мешали мне делать это.
Теперь я уже не чувствую беспокойства.
Ни те беспорядки, которые я видел, когда на днях с женою и с Соболем обходил избы в Пестрове, ни зловещие слухи, ни ошибки окружающих людей, ни моя близкая старость – ничто не беспокоит меня.
Как летающие ядра и пули на войне не мешают солдатам говорить о своих делах, есть и починять обувь, так и голодающие не мешают мне покойно спать и заниматься своими личными делами.
У меня в доме, во дворе и далеко кругом кипит работа, которую доктор Соболь называет «благотворительною оргией»; жена часто входит ко мне и беспокойно обводит глазами мои комнаты, как бы ища, что еще можно отдать голодающим, чтобы «найти оправдание своей жизни», и я вижу, что, благодаря ей, скоро от нашего состояния не останется ничего, и мы будем бедны, но это не волнует меня, и я весело улыбаюсь ей.
Что будет дальше, не знаю.