По-военному: глазомер, быстрота и натиск.
– Да, быстрота… – проговорил Иван Иваныч сонно и вяло, как будто засыпая. – Только ничего не поделаешь.
Земля не уродила, так что уж тут… никаким глазомером и натиском ее не проймешь… Стихия..
Против бога и судьбы не пойдешь…
– Да, но ведь человеку дана голова, чтобы бороться со стихиями.
– А?
Да… Это так, так… Да.
Иван Иваныч чихнул в платок, ожил и, как будто только что проснулся, оглядел меня и жену.
– У меня тоже ничего не уродило, – засмеялся он тонким голосом и хитро подмигнул, как будто это в самом деле было очень смешно. – Денег нет, хлеба нет, а работников полон двор, как у графа Шереметьева.
Хочу по шеям разогнать, да жалко как будто.
Наталья Гавриловна засмеялась и стала расспрашивать Ивана Иваныча об его домашних делах.
Ее присутствие доставляло мне удовольствие, какого я уже давно не испытывал, и я боялся смотреть на нее, чтобы мой взгляд как-нибудь не выдал моего скрытого чувства.
Наши отношения были таковы, что это чувство могло бы показаться неожиданным и смешным.
Жена говорила с Иваном Иванычем и смеялась, нисколько не смущаясь тем, что она у меня и что я не смеюсь.
– Итак, господа, что же мы сделаем? – спросил я, выждав паузу. – Полагаю, мы прежде всего, по возможности скорее, объявим подписку.
Мы, Natalie, напишем нашим столичным и одесским знакомым и привлечем их к пожертвованиям.
Когда же у нас соберется малая толика, мы займемся покупкой хлеба и корма для скота, а вы, Иван Иваныч, будете добры, займетесь распределением пособий.
Во всем полагаясь на присущие вам такт и распорядительность, мы с своей стороны позволим себе только выразить желание, чтобы вы, прежде чем выдавать пособие, подробно знакомились на месте со всеми обстоятельствами дела, а также, что очень важно, имели бы наблюдение, чтобы хлеб был выдаваем только истинно нуждающимся, но отнюдь не пьяницам, не лентяям и не кулакам.
– Да, да, да… – забормотал Иван Иваныч. – Так, так, так…
«Ну, с этой слюнявою развалиной каши не сваришь», – подумал я и почувствовал раздражение.
– Надоели мне эти голодающие, ну их!
И всё обижаются и всё обижаются, – продолжал Иван Иваныч, обсасывая лимонную корку. – Голодные обижаются на сытых. И те, у кого есть хлеб, обижаются на голодных.
Да… С голоду человек шалеет, дуреет, становится дикий. Голод не картошка.
Голодный и грубости говорит, и ворует, и, может, еще что похуже… Понимать надо.
Иван Иваныч поперхнулся чаем, закашлялся и весь затрясся от скрипучего, удушливого смеха.
– Было дело под По… Полтавой! – выговорил он, отмахиваясь обеими руками от смеха и кашля, которые мешали ему говорить. – Было дело под Полтавой!
Когда года через три после воли был тут в двух уездах голод, приезжает ко мне покойничек Федор Федорыч и зовет к себе.
Поедем да поедем, – пристал, как с ножом к горлу.
Отчего ж? Поедем, говорю.
Ну, взяли и поехали.
Дело было к вечеру, снежок шел.
Подъезжаем уже ночью к его усадьбе и вдруг из лесу – бац! и в другой раз: бац!
Ах ты, шут тебя… Выскочил я из саней, гляжу – в потемках на меня человек бежит и по колена в снегу грузнет; я его обхватил рукой за плечи, вот этак, и выбил из рук ружьишко, потом другой подвернулся, я его по затылку урезал, так что он крякнул и в снег носом чкнулся, – здоровый я тогда был, рука тяжелая; я с двумя управился, гляжу, а Федя уже на третьем верхом сидит.
Задержали мы трех молодчиков, ну, скрутили им назад руки, чтоб какого зла нам и себе не сделали, и привели дураков в кухню.
И зло на них берет, и глядеть стыдно: мужики-то знакомые и народ хороший, жалко.
Совсем одурели с перепугу.
Один плачет и прощения просит, другой зверем глядит и ругается, третий стал на коленки и богу молится.
Я и говорю Феде: не обижайся, отпусти ты их, подлецов!
Он накормил их, дал по пуду муки и отпустил: ступайте к шуту!
Так вот как… Царство небесное, вечный покой!
Понимал и не обижался, а были которые обижались, и сколько народу перепортили!
Да… Из-за одного клочковского кабака одиннадцать человек в арестантские роты пошло.
Да… И теперь, гляди, то же самое… В четверг у меня ночевал следователь Анисьин, так вот он рассказывал про какого-то помещика… Да… Ночью у помещика разобрали стену в амбаре и вытащили двадцать кулей ржи.
Когда утром помещик узнал, что у него такой криминал случился, то сейчас бух губернатору телеграмму, потом другую бух прокурору, третью исправнику, четвертую следователю… Известно, кляузников боятся… Начальство всполошилось, и началась катавасия.
Две деревни обыскали.
– Позвольте, Иван Иваныч, – сказал я. – Двадцать кулей ржи украли у меня, и это я телеграфировал губернатору.
Я и в Петербург телеграфировал.
Но это вовсе не из любви к кляузничеству, как вы изволили выразиться, и не потому, что я обижался.
На всякое дело я прежде всего смотрю с принципиальной стороны.
Крадет ли сытый или голодный – для закона безразлично.