– Две-с, – ответил Соболь.
– А сколько покойников приходится ежегодно на долю каждой больницы?
– Павел Андреич, мне нужно поговорить с вами, – сказала мне жена.
Она извинилась пред гостями и вышла в соседнюю комнату.
Я встал и пошел за ней.
– Вы сию же минуту уйдете к себе наверх, – сказала она.
– Вы дурно воспитаны, – сказал я.
– Вы сию же минуту уйдете к себе наверх, – резко повторила она и с ненавистью посмотрела мне в лицо.
Она стояла так близко, что если бы я немножко нагнулся, то моя борода коснулась бы ее лица.
– Но что такое? – сказал я. – В чем я так вдруг провинился?
Подбородок ее задрожал, она торопясь вытерла глаза, мельком взглянула на себя в зеркало и прошептала:
– Начинается опять старая история.
Вы, конечно, не уйдете.
Ну, как хотите.
Я сама уйду, а вы оставайтесь.
Она с решительным лицом, а я, пожимая плечами и стараясь насмешливо улыбаться, вернулись в гостиную.
Здесь уже были новые гости: какая-то пожилая дама и молодой человек в очках.
Не здороваясь с новыми и не прощаясь со старыми, я пошел к себе.
После того, что произошло у меня за чаем и потом внизу, для меня стало ясно, что наше «семейное счастье», о котором мы стали уже забывать в эти последние два года, в силу каких-то ничтожных, бессмысленных причин возобновлялось опять, и что ни я, ни жена не могли уже остановиться, и что завтра или послезавтра вслед за взрывом ненависти, как я мог судить по опыту прошлых лет, должно будет произойти что-нибудь отвратительное, что перевернет весь порядок нашей жизни.
Значит, в эти два года, думал я, начиная ходить по своим комнатам, мы не стали умнее, холоднее и покойнее.
Значит, опять пойдут слезы, крики, проклятия, чемоданы, заграница, потом постоянный болезненный страх, что она там, за границей, с каким-нибудь франтом, италианцем или русским, надругается надо мной, опять отказ в паспорте, письма, круглое одиночество, скука по ней, а через пять лет старость, седые волосы… Я ходил и воображал то, чего не может быть, как она, красивая, пополневшая, обнимается с мужчиною, которого я не знаю… Уже уверенный, что это непременно произойдет, отчего, – спрашивал я себя в отчаянии, – отчего в одну из прошлых давнишних ссор я не дал ей развода или отчего она в ту пору не ушла от меня совсем, навсегда?
Теперь бы не было этой тоски по ней, ненависти, тревоги, и я доживал бы свой век покойно, работая, ни о чем не думая…
Во двор въехала карета с двумя фонарями, потом широкие сани тройкой.
У жены, очевидно, был вечер.
До полуночи внизу было тихо, и я ничего не слышал, но в полночь задвигали стульями, застучали посудой.
Значит, ужин.
Потом опять задвигали стульями, и мне из-под пола послышался шум; кричали, кажется, ура.
Марья Герасимовна уже спала, и во всем верхнем этаже был только я один; в гостиной глядели на меня со стен портреты моих предков, людей ничтожных и жестоких, а в кабинете неприятно подмигивало отражение моей лампы в окне.
И с завистливым, ревнивым чувством к тому, что происходило внизу, я прислушивался и думал:
«Хозяин тут я; если захочу, то в одну минуту могу разогнать всю эту почтенную компанию».
Но я знал, что это вздор, никого разогнать нельзя и слово «хозяин» ничего не значит.
Можно сколько угодно считать себя хозяином, женатым, богатым, камер-юнкером, и в то же время не знать, что это значит.
После ужина кто-то внизу запел тенором.
«Ведь ничего же не случилось особенного! – убеждал я себя. – Что же я так волнуюсь?
Завтра не пойду к ней вниз, вот и всё – и конец нашей ссоре».
В четверть второго я пошел спать.
– Внизу уже разъехались гости? – спросил я у Алексея, который раздевал меня.
– Точно так, разъехались.
– А зачем кричали ура?
– Алексей Дмитрич Махонов пожертвовали на голодающих тысячу пудов муки и тысячу рублей денег.
И старая барыня, не знаю как их звать, обещали устроить у себя в имении столовую на полтораста человек.
Слава богу-с… От Натальи Гавриловны вышло такое решение: всем господам собираться каждую пятницу.
– Собираться здесь внизу?
– Точно так.
Перед ужином бумагу читали: с августа по сей день Наталья Гавриловна собрали тысяч восемь деньгами, кроме хлеба.
Слава богу-с… Я так понимаю, ваше превосходительство, ежели барыня похлопочут за спасение души, то много соберут.
Народ тут есть богатый.
Отпустив Алексея, я потушил огонь и укрылся с головой.
«В самом деле, что я так беспокоюсь? – думал я. – Какая сила тянет меня к голодающим, как бабочку на огонь?
Ведь я же их не знаю, не понимаю, никогда не видел и не люблю.