Во-первых, наш уезд останется совершенно без помощи, и во-вторых, за свои ошибки и за ошибки ваших помощников вам придется расплачиваться не только собственными карманами, но и своею репутацией.
Растраты и упущения, допустим, я покрою, но кто вам возвратит ваше честное имя?
Когда вследствие плохого контроля и упущений разнесется слух, что вы, а стало быть, и я, нажили на этом деле двести тысяч, то разве ваши помощники придут к вам на помощь?
Она молчала.
– Не из самолюбия, как вы говорите, – продолжал я, – а просто из расчета, чтобы голодающие не остались без помощи, а вы без честного имени, я считаю своим нравственным долгом вмешаться в ваши дела.
– Говорите покороче, – сказала жена.
– Вы будете так добры, – продолжал я, – укажете мне, сколько у вас поступило до сегодня на приход и сколько вы уже потратили.
Затем о каждом новом поступлении деньгами или натурой, о каждом новом расходе вы будете ежедневно извещать меня.
Вы, Natalie, дадите мне также список ваших помощников.
Быть может, они вполне порядочные люди, я не сомневаюсь в этом, но всё-таки необходимо навести справки.
Она молчала.
Я встал и прошелся по комнате.
– Давайте же займемся, – сказал я и сел за ее стол.
– Вы это серьезно? – спросила она, глядя на меня с недоумением и испугом.
– Natalie, будьте рассудительны! – сказал я умоляюще, видя по ее лицу, что она хочет протестовать. – Прошу вас, доверьтесь вполне моему опыту и порядочности!
– Я всё-таки не понимаю, что вам нужно!
– Покажите мне, сколько вы уже собрали и сколько истратили.
– У меня нет тайн.
Всякий может видеть.
Смотрите.
На столе лежало штук пять ученических тетрадок, несколько листов исписанной почтовой бумаги, карта уезда и множество клочков бумаги всякого формата.
Наступали сумерки.
Я зажег свечу.
– Извините, я пока еще ничего не вижу, – сказал я, перелистывая тетради. – Где у вас ведомость о поступлении пожертвований деньгами?
– Это видно из подписных листов.
– Да-с, но ведь и ведомость же нужна! – сказал я, улыбаясь ее наивности. – Где у вас письма, при которых вы получали пожертвования деньгами и натурой?
Pardon, маленькое практическое указание, Natalie: эти письма необходимо беречь.
Вы каждое письмо нумеруйте и записывайте его в особую ведомость.
Так же вы поступайте и со своими письмами.
Впрочем, все это я буду делать сам.
– Делайте, делайте… – сказала она.
Я был очень доволен собой.
Увлекшись живым, интересным делом, маленьким столом, наивными тетрадками и прелестью, какую обещала мне эта работа в обществе жены, я боялся, что жена вдруг помешает мне и всё расстроит какою-нибудь неожиданною выходкой, и потому я торопился и делал над собою усилия, чтобы не придавать никакого значения тому, что у нее трясутся губы и что она пугливо и растерянно, как пойманный зверек, смотрит по сторонам.
– Вот что, Natalie, – сказал я, не глядя на нее. – Позвольте мне взять все эти бумаги и тетрадки к себе наверх.
Я там посмотрю, ознакомлюсь и завтра скажу вам свое мнение.
Нет ли у вас еще каких бумаг? – спросил я, складывая тетради и листки в пачки.
– Берите, всё берите! – сказала жена, помогая мне складывать бумаги в пачки, и крупные слезы текли у нее по лицу. – Берите всё!
Это всё, что оставалось у меня в жизни… Отнимайте последнее.
– Ах, Natalie, Natalie! – вздохнул я укоризненно.
Она как-то беспорядочно, толкая меня в грудь локтем и касаясь моего лица волосами, выдвинула из стола ящик и стала оттуда выбрасывать мне на стол бумаги; при этом мелкие деньги сыпались мне на колени и на пол.
– Всё берите… – говорила она осипшим голосом.
Выбросив бумаги, она отошла от меня и, ухватившись обеими руками за голову, повалилась на кушетку.
Я подобрал деньги, положил их обратно в ящик и запер, чтобы не вводить в грех прислугу; потом взял в охапку все бумаги и пошел к себе.
Проходя мимо жены, я остановился и, глядя на ее спину и вздрагивающие плечи, сказал:
– Какой вы еще ребенок, Natalie!
Аи-аи!
Слушайте, Natalie: когда вы поймете, как серьезно и ответственно это дело, то вы первая же будете благодарить меня.
Клянусь вам.
Придя к себе, я не спеша занялся бумагами.
Тетрадки не прошнурованы, на страницах нумеров нет.