Он был (будто между его костюмом и настроением существовала какая-то связь) в самом великолепном из всех своих жилетов - бледно-зеленого атласа, отделанном весьма изысканно тонким серебряным галуном.
В голосе его звучала нежность, он улыбался с задумчивым отеческим восхищением, обращаясь к Лоре или ко мне.
Он пожимал под столом руку своей жене, когда она благодарила его за какое-нибудь пустячное внимание с его стороны, оказанное ей за обедом.
Он чокался с ней.
- За ваше здоровье и счастье, ангел мой! - возгласил он, глядя на нее любящим, затуманенным взором.
Он почти ничего не ел, вздыхал и в ответ на насмешки сэра Персиваля проговорил только: "Мой добрый Персиваль!"
После обеда он взял Лору за руку и попросил, не будет ли она бесконечно добра сыграть ему что-нибудь на рояле.
Она была так удивлена, что покорилась.
Он сел подле рояля, золотая цепочка его часов извивалась и пряталась, как змея, в складках его атласного жилета цвета морской воды.
Его огромная голова томно склонилась к плечу, и он тихо помахивал своими бледно-желтыми пальцами в такт музыке.
Он чрезвычайно хвалил самую пьесу и нежно восхищался Лориной манерой играть, не так, как делал это когда-то бедный Хартрайт, выражая от души свою неподдельную радость от прекрасной музыки, но со знанием дела, с культурной, профессиональной оценкой качества произведения и стиля игры исполнительницы.
Когда сгустились сумерки, он умолял не профанировать прелестного вечернего освещения и не зажигать лампы.
Своей страшной, беззвучной походкой он подкрался к окну, у которого я стояла в глубине гостиной, чтобы быть подальше от него и как можно меньше попадаться ему на глаза. Он подошел с просьбой, чтобы я поддержала его протест против лампы.
Если бы в эту минуту она могла испепелить его, я сама пошла бы за лампой на кухню и принесла в гостиную, чтобы он сгорел дотла!
- Конечно, вы любите эти мягкие, трепетные английские сумерки? - сказал он тихо.
- О, как я люблю их!
Я чувствую, как мое врожденное преклонение перед всем благородным, великим, добрым поет в моей душе от небесного дыхания такого вечера, как этот.
Природа полна для меня нетленного очарования и неизъяснимой нежности! Я старый, толстый человек, мисс Голкомб, и речь, которая идет вашим устам, звучит как бред и посмешище в моих.
Тяжко в минуту неподдельного чувства казаться смешным, как будто душа моя похожа на меня - так же стара и излишне тучна!
Посмотрите, моя дорогая леди, как тает свет на этих деревьях за окном!
Трогает ли это так же глубоко ваше сердце, как трогает мое?
Он замолчал, поглядел на меня и вполголоса прочел знаменитые строки Данте* о вечерних сумерках с такой проникновенностью, что это придало еще большее очарование бессмертной красоте самих стихов. ______________ * Данте (1265-1321) - великий итальянский поэт, автор "Божественной комедии".
- Ба! - вскричал он вдруг, когда последние слова благородного итальянского сонета замерли на его устах.
- Я строю из себя старого дурака и только надоедаю вам!
Закроем окна наших душ и вернемся к житейским, суетным заботам...
Персиваль!
Я даю свою санкцию на появление ламп.
Леди Глайд, мисс Голкомб, Элеонора, жена моя, - кто из вас снизойдет до партии домино в моей компании?
Он обратился с этим предложением ко всем нам, но смотрел главным образом на Лору.
Она согласилась, ибо разделяет мой страх перед ним и боится обидеть его чем бы то ни было.
В эту минуту играть с ним в домино было бы свыше моих сил.
Никакие соображения не смогли бы заставить меня сесть с ним за один стол.
Казалось, глаза его проникали в самые глубокие тайники моей души и читали мои сокровенные мысли в призрачном, неясном свете сумерек.
Воспоминание о моем вещем сне, преследовавшее меня весь вечер, с новой силой встало передо мной и наполнило меня грозным предчувствием и невыразимым ужасом.
Я снова увидела белый надгробный памятник над могилой и женщину под вуалью рядом с Хартрайтом.
Мысль о Лоре закипела во мне с такой болью и горечью, какой я никогда еще не испытывала.
Когда она проходила мимо меня к игральному столу, я схватила ее за руку и поцеловала, как будто эта ночь должна была навеки разлучить нас.
И когда все с изумлением поглядели на меня, я выбежала из гостиной в сад, чтобы во тьме ночной спрятаться от них, спрятаться от самой себя.
В этот вечер мы разошлись по своим комнатам позднее, чем обычно.
К полуночи порывы глухого, печального ветра среди деревьев нарушили летнюю тишину.
Все мы почувствовали в воздухе внезапное похолодание, но граф первый заметил усиливающийся ветер.
Зажигая для меня свечу, он остановился и предостерегающе поднял руку.
- Слушайте! - сказал он.
- Завтра нас ждет перемена погоды.
VII
19 июня Вчерашние события подготовили меня к тому, что рано или поздно нам будет худо.
День сегодня еще не пришел к концу, а худшее уже случилось.
Высчитав, в какое примерно время Анна Катерик появилась вчера в беседке, мы пришли к заключению, что это было около половины третьего.
Поэтому я решила, что Лоре лучше показаться за вторым завтраком, а потом она выскользнет из дому, а я останусь, с тем чтобы последовать за ней, как только смогу.
Таким образом, если ничто нам не помешает, она придет в беседку до половины третьего, а я - около трех часов.