- С этими любезными словами он взял мою руку - о, как я себя презираю, как мало утешает меня сознание, что я покорилась этому ради Лоры! - он взял мою руку и поднес к своим ядовитым губам.
До этих пор я еще никогда не чувствовала с такой предельной ясностью, как велик мой ужас перед ним.
Эта безобидная фамильярность потрясла меня, как самое гнусное оскорбление, которое мужчина мог бы мне нанести.
Я скрыла свое отвращение и попыталась улыбнуться - я, когда-то так безжалостно осуждавшая лживость других женщин, была в этот миг фальшивее худшей из них, была такой же фальшивой, как этот Иуда*, чьи губы прикоснулись к моей руке. ______________ * Иуда - один из двенадцати учеников Иисуса Христа, предавший своего учителя. Имя его стало синонимом предателя.
Я не могла бы сохранять свое унизительное самообладание, если бы он продолжал смотреть на меня.
Ревнивая, как тигрица, жена его пришла мне на помощь и отвлекла его внимание, когда он завладел моей рукой.
Холодные голубые глаза ее засверкали, бледные щеки вспыхнули, она вдруг стала выглядеть на много лет моложе.
- Граф, - сказала она, - вы забываете, что ваша вежливость иностранца непонятна англичанке!
- Простите меня, мой ангел!
Она понятна самой лучшей из всех англичанок в мире!
- С этими словами он выпустил мою руку и невозмутимо поднес к губам руку своей жены.
Я побежала наверх, чтобы найти прибежище в своей комнате.
Если бы у меня было время для размышлений, когда я осталась одна, мои собственные мысли причинили бы мне много страданий.
Но размышлять было некогда.
По счастью, времени было в обрез, и это сознание поддерживало мое мужество и спокойствие, - мне оставалось только действовать.
Необходимо было написать поверенному и мистеру Фэрли, и я, ни минуты не колеблясь, села за письменный стол.
Мне не приходилось выбирать, к кому обратиться за помощью, я могла рассчитывать только на самое себя, ни на кого больше.
У сэра Персиваля не было по соседству ни друзей, ни родных, которым я могла бы написать. У него не было знакомых среди людей, занимающих в свете такое же положение, как и он.
С соседями по имению он тоже не знался и был с ними скорее в плохих отношениях.
У нас обеих не было ни отца, ни брата, которые могли бы приехать и стать на нашу защиту.
Оставалось только написать эти два не очень убедительных письма. Если бы мы с Лорой попытались тайно бежать из Блекуотер-Парка, все дальнейшие мирные переговоры с сэром Персивалем были бы невозможны. Все осудили бы нас за это.
Ничего, кроме перспективы неминуемой гибели, не могло бы служить нам оправданием в случае такого побега.
Сначала надо было попробовать, не помогут ли нам письма.
Я ничего не написала поверенному об Анне Катерик, потому что (как я уже сказала Лоре) она была связана с тайной, которую мы не могли объяснить, и потому сообщать о ней юристу было бесполезно.
Я предоставила поверенному отнести позорное поведение сэра Персиваля за счет новых разногласий с женой по поводу денежных дел. Я просто просила его совета и спрашивала, можно ли принять законные меры для защиты Лоры, если бы она захотела покинуть Блекуотер-Парк и вернуться со мной на некоторое время в Лиммеридж, а ее муж не соглашался бы на это.
Относительно подробностей ее отъезда я отсылала его к мистеру Фэрли, заверяя его, что пишу с согласия самой Лоры. Я закончила свое письмо просьбой действовать как можно скорей и употребить власть закона, чтобы помочь нам.
Затем я занялась письмом к мистеру Фэрли.
Чтобы заставить его немного расшевелиться, я обратилась к нему в выражениях, о которых уже упомянула Лоре. В письмо к нему я вложила копию моего письма к поверенному, чтобы мистер Фэрли понял, насколько все это серьезно, и представила ему наш переезд в Лиммеридж как единственный выход из создавшегося положения. По моим словам, только это могло предотвратить опасность, грозящую Лоре, и уберечь дядю с племянницей от неизбежных неприятностей в недалеком будущем.
Написав и запечатав оба письма, я пошла показать их Лоре.
- Тебя никто не беспокоил? - спросила я, когда она открыла мне двери.
- Никто не стучался ко мне, - отвечала она, - но я слышала чьи-то шаги в передней.
- Кто это был - мужчина или женщина?
- Женщина.
Я слышала шуршание ее юбок.
- Шуршание шелка?
- Да, шелка.
Очевидно, мадам Фоско была на страже.
Если она делала это по собственному почину, это не было страшно.
Но если она сторожила Лору по приказанию графа, будучи послушным инструментом в его руках, это было слишком серьезно, чтобы не обратить на это внимания.
- Когда ты перестала слышать, как шуршат юбки в передней, что было дальше? - спросила я.
- Они зашуршали по коридору?
- Да.
Я сидела тихо и слушала, это было именно так.
- В какую сторону?
- К твоей комнате.
Я задумалась.
Я не слышала этого шуршания.
Я была слишком занята своими письмами. Рука у меня тяжелая, перо мое скрипит и царапает бумагу.
Мадам Фоско могла скорее различить этот звук, чем я - шуршание ее шелковых юбок.
Это было лишней причиной не доверять мои письма почтовой сумке в холле.