Англичане и немцы, провозгласил он с негодованием, всегда презирали итальянцев за их неспособность заниматься серьезной музыкой.
Англичане постоянно твердят о своих ораториях, а немцы постоянно твердят о своих симфониях.
Разве все мы позабыли его бессмертного друга и земляка Россини?
Разве "Моисей в Египте" не является божественной ораторией, которую можно петь на сцене, вместо того чтобы холодно исполнять ее в концертах?
Разве увертюра к "Вильгельму Теллю" не симфония, только названная по-другому?
Знакома ли я с музыкой оперы "Моисей в Египте"?
Не прослушаю ли я это, и это, и еще это для того, чтобы убедиться, что ничего более божественного и великого не было создано ни одним из смертных? И, не ожидая моего согласия или отказа, не спуская с меня своих стальных глаз, он начал оглушительно колотить по клавишам и петь с громогласным, безудержным восторгом, останавливаясь только для того, чтобы с неистовым пылом объявить мне название музыкального отрывка:
"Хор египтян во мгле кромешной, мисс Голкомб!"... "Речитатив Моисея перед скрижалями с заповедями"... "Молитва израильтян при переходе через Красное море".
Ага!
Ага!
Разве это не божественная музыка? Разве это не потрясающая музыка?
Рояль ходил ходуном под его мощными руками, чайные чашки дребезжали на столе, а он пел во все горло своим мощным басом, отбивая такт огромной ножищей.
Было нечто ужасное, нечто свирепое и дьявольское в его бурном ликовании по поводу собственной игры и пения и в торжестве, с которым он наблюдал произведенное на меня впечатление, тогда как я все дальше и дальше отступала к двери.
Наконец я освободилась не собственными усилиями, но благодаря сэру Персивалю.
Он открыл дверь столовой и сердито крикнул: - Что это за адский грохот?!
Граф сейчас же встал из-за рояля.
- Увы, там, где Персиваль, гармонии и мелодии конец, - сказал он.
- Муза музыки, мисс Голкомб, в отчаянии покидает нас, и мне, старому, толстому менестрелю, придется излить остаток своего энтузиазма на открытом воздухе!
Он величественно вышел на веранду и, засунув руки в карманы, начал вполголоса исполнять в саду речитатив Моисея.
Я слышала, как сэр Персиваль окликнул его через окно столовой.
Но он не обратил на это никакого внимания. Казалось, он был твердо намерен ничего не слышать.
Долгожданный спокойный разговор между ними все еще откладывался, все еще зависел от доброй воли и расположения самого графа.
Он задержал меня в гостиной на целых полчаса после ухода своей супруги.
Где же она находилась и чем она была занята в этот промежуток времени?
Я пошла наверх, чтобы узнать об этом, но ничего не узнала. Когда я спросила Лору, оказалось, что она ничего не слышала.
Никто ее не беспокоил, никакого шуршания шелковых юбок не доносилось до нее ни из передней, ни из коридора.
Было уже без двадцати девять, я пошла в свою комнату за дневником, вернулась и посидела с Лорой, то занимаясь своими записями, то разговаривая с ней.
Никто не подходил к нам близко, ничего не случилось.
Мы пробыли вместе до десяти часов.
Затем я поднялась, сказала ей несколько одобрительных слов на прощанье и пожелала спокойной ночи.
Она снова заперлась на ключ, после того как мы условились, что первым долгом я навещу ее утром.
Мне оставалось дописать еще несколько фраз в моем дневнике, прежде чем лечь спать. Расставшись с Лорой, я в последний раз за этот мучительный день спустилась в гостиную просто для того, чтобы показаться, извиниться и уйти спать на час раньше обычного.
Сэр Персиваль и граф с супругой сидели там.
Сэр Персиваль зевал в кресле, граф читал, а мадам Фоско обмахивалась веером.
Как это ни странно, лицо ее горело.
Она, никогда не страдающая от жары, безусловно страдала от нее сегодня вечером.
- Боюсь, графиня, что вы чувствуете себя хуже, чем обычно? - спросила я.
- Я только что хотела сказать вам то же самое, - отвечала она.
- Вы очень бледны, моя дорогая.
"Моя дорогая"!
В первый раз она обращалась ко мне с такой фамильярностью!
Когда она произнесла эти слова, на лице ее появилась дерзкая улыбка.
- У меня одна из моих обычных мигреней, - холодно отвечала я.
- Вот как?
Наверно, из-за того, что вы не гуляли сегодня.
Прогулка перед обедом была бы очень полезна для вас.
- Она как-то странно подчеркнула слово "прогулка".
Уж не заметила ли она, как я уходила?
Ну так что ж, теперь письма были уже в целости и сохранности у Фанни.
- Пойдем покурим, Фоско, - сказал сэр Персиваль, поднимаясь и бросая нерешительный взгляд на своего приятеля.