С благоговейной нежностью я кладу его к ногам мисс Голкомб.
Я шепчу про себя молитвы о ее выздоровлении.
Я соболезную вместе с ней по поводу краха тех планов, которые она составляла в пользу своей сестры.
В то же самое время я молю ее верить, что сведения, почерпнутые мною из ее дневника, ни в коем случае не содействовали этому краху.
Ее записи просто подтвердили правильность некоторых моих умозаключений.
Я благодарен этим страницам только за то, что они пробудили во мне самые возвышенные чувства.
Для личности, одаренной в равной со мной степени изысканной чувствительностью, это простое утверждение объяснит и извинит все.
Мисс Голкомб - личность, одаренная той же изысканностью чувств.
Убежденный в этом Фоско.
РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ ФРЕДЕРИК ФЭРЛИ, ЭСКВАЙР, ВЛАДЕЛЕЦ ИМЕНИЯ ЛИММЕРИДЖ*
______________ * О том, каким образом был получен отчет мистера Фэрли, а также и последующие отчеты, мы расскажем в дальнейшем. (Примеч. автора.)
Несчастье моей жизни заключается в том, что никто не хочет оставить меня в покое.
Зачем - спрашиваю я всех и каждого, - зачем беспокоить меня?
Никто не отвечает на этот вопрос, никто не оставляет меня в покое.
Родственники, друзья, посторонние постоянно надоедают мне.
За что? Что я им сделал?
Я задаю этот вопрос самому себе, задаю этот вопрос моему камердинеру Луи пятьсот раз на день: что я им сделал?
Ни я, ни он не можем на него ответить.
Просто удивительно!
Теперь мне надоедают, непрерывно приставая, чтобы я написал этот отчет.
Разве человек в моей стадии нервного расстройства способен писать какие-то отчеты?
Когда я привожу это весьма основательное возражение, мне говорят, что некоторые серьезные события, касающиеся моей племянницы, произошли при мне и поэтому именно я должен описать их.
В случае, если я не смогу принудить себя исполнить просимое, мне угрожают такими последствиями, одна мысль о которых ввергает меня в полную прострацию.
Право, нет нужды угрожать мне.
Разбитый своими недугами и семейными неурядицами, я не способен сопротивляться.
Если вы настаиваете - вы злоупотребляете моим бессилием, ведь я уже уступил!
Я постараюсь припомнить, что смогу (протестуя!), и написать, что смогу (также протестуя!), а то, что я не смогу припомнить и написать, моему камердинеру Луи придется припомнить и написать вместо меня.
Он осел, а я инвалид, и мы вместе, наверно, наделаем массу ошибок.
Как унизительно!
Мне говорят, что я обязан вспомнить даты.
Господи боже!
За всю свою жизнь я никогда не делал этого - я категорически отказываюсь припоминать какие бы то ни было даты! Я даже не знаю, с чего начать!
Я спросил Луи.
Он совсем не такой осел, каким я до сих пор его считал.
Он помнит дату события приблизительно, а я помню имена действующих лиц.
Это было какого-то числа в конце июня или в начале июля, а имя действующего лица (по-моему, чрезвычайно вульгарное) было Фанни.
Итак, в конце июня или в начале июля я полулежал, как обычно, в своем кресле, окруженный разными произведениями искусства, которые я коллекционирую, чтобы усовершенствовать вкусы моих соседей-дикарей.
Выражаясь яснее, вокруг меня были дагерротипы моих картин, гравюр, офортов, эстампов, древних монет и прочего, которые я намерен в один из ближайших дней пожертвовать (дагерротипы, конечно, я говорю о них, но этот английский язык так неуклюж, что понять его трудно), пожертвовать учреждению в Карлайле (отвратительное место!), имея в виду усовершенствование вкусов его членов (истых варваров и вандалов, с моей точки зрения).
Можно было бы предположить, что джентльмена, собирающегося оказать огромное национальное благодеяние своим соотечественникам, не станут так бесчувственно беспокоить разными частными затруднениями и семейными неурядицами.
Ошибка - уверяю вас! По отношению ко мне это далеко не так!
Как бы там ни было, я полулежал, окруженный моими сокровищами искусства, мечтая о безмятежном утре.
Именно потому, что я жаждал безмятежности, вошел Луи.
Естественно, я осведомился, что означает его приход, - ведь я не звонил в колокольчик!
Я редко ругаюсь - это такая неджентльменская привычка, - но когда Луи ухмыльнулся в ответ, считаю совершенно естественным, что я проклял его за это.
Во всяком случае, я это сделал.
По моим наблюдениям, подобные суровые меры неизменно приводят в чувство людей низших классов.
Это привело Луи в чувство.
Он был так любезен, что перестал ухмыляться и доложил о просьбе какой-то молодой особы принять ее.
Он прибавил (с отвратительной болтливостью, свойственной прислуге), что ее имя Фанни.
- Какая Фанни?