Я делаю все от себя зависящее, чтобы наилучшим образом выполнить за моего брата его собственную обязанность: с бесконечными проволочками и затруднениями я наконец выдаю замуж мою племянницу за человека, которого сам отец выбрал ей в мужья.
Между супругами возникают раздоры со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями.
Что она делает с этими неприятными последствиями?
Взваливает их на мои плечи.
За что?
За то, что я в качестве безобидного холостяка обязан избавлять моих женатых родственников от всех их супружеских треволнений.
Несчастные холостяки!
Жалкое человечество!
Стоит ли говорить, что Мэриан угрожала мне в письме?
Все угрожают мне.
В случае, если бы я не решился сделать из Лиммериджа прибежище для моей племянницы с ее несчастьями, на мою самоотверженную голову должны были обрушиться всевозможные ужасы.
И все-таки я колебался.
Я уже упоминал, что до сего времени обычно я покорялся дорогой Мэриан во избежание шумихи.
Но в данном случае некоторые особенности ее крайне бестактного предложения заставляли меня мешкать.
Если бы я сделал из Лиммериджа прибежище для моей племянницы, кто мог поручиться, что сэр Персиваль в страшном негодовании не нагрянет сюда и не обрушится на меня за укрывательство своей жены?
В результате моего опрометчивого согласия я предвидел такой лабиринт треволнений, что твердо решил предварительно нащупать почву, а пока что не сдаваться.
Поэтому я написал дорогой Мэриан (поскольку у нее не было мужа, который мог бы предъявить на нее свои права), чтобы сначала она сама приехала сюда в Лиммеридж для переговоров со мной.
Я заверял ее, что приму нашу прелестную Лору с превеликим удовольствием, но только если Мэриан удастся успокоить мои страхи, не иначе.
Промедление это, как я предчувствовал в то время, кончится тем, что дорогая Мэриан примчится сюда в состоянии неслыханного негодования и с хлопанием дверьми.
С другой стороны, если бы я принял другое решение, сюда мог примчаться сэр Персиваль в состоянии неслыханного негодования и тоже с хлопанием дверьми. Из этих двух негодований и грохотов я предпочитал негодование Мэриан, ибо к нему уже привык!
Соответственно я отослал ей письмо с обратной почтой.
Во всяком случае, это был выигрыш во времени, и - о боги небесные! - одно это было уже хорошо!
Когда я нахожусь в состоянии полной прострации (упомянул ли я, что письмо Мэриан повергло меня в полную прострацию?), обычно я прихожу в себя только через три дня.
Я был весьма опрометчив - я надеялся, что буду иметь трехдневный покой.
Не тут-то было! Конечно, я его не имел!
На третий день я получил крайне дерзкое письмо от совершенно незнакомой мне личности.
Личность называла себя компаньоном нашего поверенного в делах - нашего доброго, тупоголового старика Гилмора. Этот якобы компаньон уведомлял меня, что получил недавно письмо, адресованное ему мисс Голкомб.
Распечатав конверт, он, к своему изумлению, обнаружил в нем всего только чистый лист бумаги.
Это обстоятельство показалось ему весьма подозрительным (его неугомонный юридический нюх подсказывал ему, что кто-то тайно похитил письмо), и он немедленно написал мисс Голкомб. Однако ответа на свое письмо он до сих пор не получил.
Оказавшись в таком затруднении, он, вместо того чтобы действовать согласно здравому смыслу, то есть предоставить все своему течению, бессмысленно надоедал мне вопросами, не знаю ли я чего-нибудь обо всем этом.
Какого черта должен был я знать обо всем этом?
Зачем будоражить и себя и меня?
Об этом я и написал ему.
Это было одно из моих самых язвительных писем.
Ничего более острого в эпистолярном стиле я не производил с той поры, как выгнал в письменной форме одного крайне надоедливого человека - мистера Уолтера Хартрайта.
Письмо мое возымело должный эффект.
Я больше ничего не получал от этого юриста.
Это было неудивительно.
Удивительным было то обстоятельство, что от Мэриан не только не было никакого ответа, но не было и никаких угрожающих признаков ее появления.
Неожиданное отсутствие дорогой Мэриан просто окрылило меня.
Было так приятно и успокоительно прийти к заключению, что между моими женатыми родственниками снова наступил мир.
Пять дней нерушимого покоя, чарующего блаженного одиночества почти привели меня в равновесие.
На шестой день я почувствовал себя настолько окрепшим, что послал за моим фотографом и засадил его снова за работу - делать дагерротипы моих сокровищ искусства, имея в виду, как я уже упоминал выше, усовершенствование вкусов всех окрестных варваров.
Только я отпустил его в рабочую комнату и начал заниматься моими древними монетами, как внезапно появился Луи с визитной карточкой в руках.
- Еще какая-нибудь молодая особа? - сказал я.
- Я ее не приму.
При моем состоянии здоровья молодые особы мне не под силу.
Меня нет дома.
- На этот раз джентльмен, сэр.
Джентльмен это, конечно, было другое дело.