Впускайте свет на таких же условиях.
Я счел все это весьма убедительным и заботливым.
Он бесспорно понравился мне всей этой историей со светом.
Да. Бесспорно. - Я в смятении, мистер Фэрли, - сказал он, возвращаясь на место, - клянусь честью, мистер Фэрли, при виде вас я в смятении.
- Весьма сожалею, уверяю вас.
Разрешите спросить: почему?
- Сэр, мог ли я войти в эту комнату (где находитесь вы, страдалец), увидеть вас окруженным великолепными произведениями искусства и не понять, что вы человек необычайно восприимчивый, человек обостренной чувствительности?
Скажите, мог ли я?
Если бы у меня хватило сил приподняться, я бы поклонился ему.
Но у меня не было сил, я мог только слабо улыбнуться в ответ.
По существу, это было то же самое. Мы оба поняли друг друга.
- Прошу вас, следите за ходом моей мысли, - продолжал граф.
- Будучи человеком утонченной чувствительности, я сижу здесь в присутствии другого человека утонченной чувствительности и сознаю ужасную необходимость ранить эту чувствительность некоторыми семейными происшествиями крайне меланхолического порядка.
Каковы неизбежные последствия этого?
Как я имел честь доложить вам, я в смятении!
Не в эту ли минуту я заподозрил, что он будет надоедать мне?
Кажется, да.
- Неужели так необходимо упоминать об этих меланхолических происшествиях? - осведомился я.
- Выражаясь нашим непритязательным английским языком, граф Фоско, неужели нельзя забыть о них?
Граф с ужасающей торжественностью вздохнул и покачал головой.
- Разве мне необходимо знать о них?
Он пожал плечами - первый иностранный жест, который он позволил себе с той минуты, как появился у меня в комнате, - и устремил на меня пренеприятный, пронизывающий взгляд.
Мой инстинкт подсказал мне, что лучше закрыть глаза.
Я подчинился своему инстинкту.
- Только, пожалуйста, осторожнее! - взмолился я.
- Кто-нибудь умер?
- Умер! - вскричал граф с излишней иностранной горячностью.
- Мистер Фэрли, ваше национальное самообладание ужасает меня.
Ради создателя, что я такого сделал или сказал, чтобы вы могли предположить во мне вестника смерти?
- Тысяча извинений, - отвечал я.
- Вы ничего не сделали и не сказали.
Но в таких случаях я всегда заранее подготовляюсь к худшему.
Это несколько смягчает удар, встречая его на полдороге, и так далее.
Уверяю вас, мне невыразимо приятно слышать, что никто не умер.
Кто-нибудь болен?
Я открыл глаза.
Был ли он очень желтым, когда вошел, или сильно пожелтел за последние две-три минуты?
Право, не знаю и не могу спросить Луи, ибо его в это время в комнате не было.
- Кто-нибудь болен? - повторил я, понимая, что мое национальное самообладание продолжает ужасать его.
- Да, мистер Фэрли, кто-то болен.
- Очень огорчен, уверяю вас.
Кто из них?
- К моему глубокому прискорбию, мисс Голкомб.
Вероятно, вы до некоторой степени были подготовлены к этому?
Вероятно, когда вы увидели, что мисс Голкомб не приехала, как вы ей предлагали, и не написала вам ответного письма, вы, как любящий дядюшка, разволновались, не заболела ли она?
Несомненно, как любящий дядюшка, я испытывал такое грустное предчувствие в какой-то из этих дней, но в ту минуту я совершенно не мог припомнить, когда именно это было.
Однако я отвечал утвердительно из справедливости к самому себе.
Я был очень удивлен.
Болеть было так нетипично для дорогой Мэриан. Я мог предположить только какой-нибудь несчастный случай, происшедший с нею.
Необъезженная верховая лошадь, или падение с лестницы, или еще что-то в этом роде.